Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

class="p1">Кто-то, как Пруст, мечтает о круглой идеальной книге. И пусть мы не напишем ее, но мы всегда помнили: эта книга — наша. Поэтому не стоит портить финал. Вы помните? Я рассказывал, что для Пруста, которому постоянно не хватало места для дополнительных пометок и правок, Селеста придумала подклеивать к черновикам сложенные гармошкой листы, но мы-то знаем, что обойдемся без всякой Селесты. Мы сами эти дополнительные листы.

…Странное дело — сновидение. Когда твое здоровье ухудшится и ты то забудешь закончить письмо, то отправишь его оборванным на полуслове, то дважды убьешь какого-нибудь персонажа романа или воскресишь уже погибшего, тогда ты поймешь, что все кончено. Не недели, не месяцы — годы. Зато теперь — холодок и седой над висками венец.

Теперь ты будешь постоянно простужаться, пить черт знает как лекарства (слишком много и всё вместе), сожжешь себе пищевод и желудок сухим адреналином.

Пруст глотает попеременно то успокаивающие, то тонизирующие медикаменты, это приводит к частым головокружениям и обморокам. Как итог: к осени 1922-го пятидесятиоднолетний мужчина лишится даже сил просто встать с постели. (О боже, а мне-то уже пятьдесят два.)

Потом какой-то дурак обидится на тебя.

«Однажды Прусту напишет некий Гарри Сван, недовольный тем, что у прустовского героя такая же фамилия». Тогда автор всерьез задумается о смерти:

Он вдруг осознал, что весь массив отправленных им писем будет опубликован, — и так переживал по этому поводу, что даже консультировался со знакомыми юристами о возможности запретить публикацию писем. Но — быстро смирился: внимание к своей персоне он все-таки любил.

Андре Жид, пришедший к нему, записал потом в дневнике:

Когда-то я был уверен, что Марсель использует свою болезнь только как предлог не выходить из дома и заниматься романом, но теперь я вижу: он на самом деле болен.

Ты перестанешь есть, будешь пить только кофе с молоком, очередная простуда в октябре 1922 года свалит тебя с ног, перерастет в пневмонию и абсцесс в легких, потом будет заражение крови.

В ночь с 17 на 18 ноября он допоздна давал служанке Селесте Альбаре указания, что делать с рукописями, а под утро попросил не выключать в комнате свет — потому что боится стоящей в углу женщины в черном. Только когда он оказался в почти полном забытьи, к нему смог попасть врач — лишь для того, чтобы сделать укол камфоры и неудачно поставить банки, вызвав у больного лишние страдания.

Когда доктор уйдет, Марсель Пруст умрет. Странное дело — сновидение.

У той же подробной Марины Цветаевой, мелькнувшей в середине этой книги, было:

              Есть черный тополь, и в окне — свет,

              И звон на башне, и в руке — цвет,

              И шаг вот этот — никому — вслед,

              И тень вот эта, а меня — нет.

              Огни — как нити золотых бус,

              Ночного листика во рту — вкус.

              Освободите от дневных уз,

              Друзья, поймите, что я вам — снюсь.

Вы когда-нибудь могли во сне поставить в письме запятую? Я — никогда. Почему-то не получается.

Во сне знаков препинания нет. Пруст хотел, чтоб его книга была как такой ныряющий сон-дождь, монотонный, тяжелый, непрерывный, но редкий, не ливневый, и иногда я тоже хочу спать под этот дождь и больше никогда не просыпаться.

Бабушкина шкатулка

Татьяна Толстая действует на меня магнетически.

Один раз, когда мы праздновали ее премию в Доме литераторов и пили водку, я, вернувшись домой, пошел не к себе в подъезд, а к сестре, которая живет в соседнем, в квартире моего детства. Поднялся в двенадцать часов ночи на нужный этаж и попытался своим ключом открыть дверь (которая даже располагается на площадке иначе, чем моя). Бедная моя сестра.

Она потом рассказала мне утром по телефону, что, не сумев открыть в первый раз, я спустился на первый этаж пешком, потом снова поднялся на лифте (видимо, соблюдал какой-то магический ритуал) и опять попытался открыть неподходящим ключом чужую дверь.

«Вы кто?» — спросила меня через дверь испуганная Юля: она объяснила утром, что на площадке было темновато и сперва не видно в глазок, кто там стоит, что за мужик, который так поздно ломится и еще глухо матерится, потому что замок держится как скала.

(Как будто есть этот призрачный дом, то ли в сердце моем, то ли во сне, куда я вдруг захотел вернуться; туда, где нет меня уже больше тридцати пяти лет, где этого ребенка-меня нет, подростка-меня нет, где меня вообще больше нет и уже никогда никакого меня и не будет.)

«Я тоже иногда ломлюсь во сне в свои, а теперь ставшие чужими дома», — сказала мне Татьяна Толстая, когда я на следующий день ей про этот свой странный пьяный поступок написал.

…Второй раз я напился до потери памяти, когда был уже у Татьяны Никитичны в гостях, у нее дома, и мы пили сперва вино, а потом то ли наливки, то ли текилу. Как рассказывают, уходя, я спросил, где можно расплатиться за ужин (видимо, я в конце приема решил, что мы вместе ужинали в ресторане). Сам я из этого, конечно, ничего не помню: полное выпадение памяти, черная дыра Хокинга, темные века до Средневековья, Винни-Пух, заснувший с горшочком меда на голове.

(Поэтому я теперь веду строго здоровый образ жизни: только кефир, только «Святой Источник», чай с молоком, иногда по праздникам — кола зеро.)

Но перед тем как ехать к Татьяне Толстой (кстати, купил, сам составив, невозможно красивый букет белых и розовых роз; «Это же прям как невесте, неприлично» — как всегда, дома меня раскритиковали: я вообще всегда не то делаю, не так одеваюсь, не так все ношу, водолазку заправляю в брюки, лишнюю пуговку на рубашке расстегиваю, сморкаюсь в рукав), когда еще только собирался, перед самой поездкой пошел выбрасывать мусор, который нельзя выбросить в подъездный мусоропровод, обогнул автомобильную стоянку, дошел до мусорных контейнеров. Там стоял человек. Что-то искал в открытых баках.

Я всегда удивлялся: что ищут люди в контейнерах с мусором? Зачем там роются? Я, конечно, говорю об обычных огромных баках, зеленых, открытых, которые потом можно закрыть тяжелой, такой же зеленой крышкой. Потому что сейчас еще ввели новую экологическую моду — решетчатые контейнеры для раздельного мусора: «бумага», «пластик», «стекло». Вот они устроены как раз наподобие клетки, с небольшим прямоугольным