Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

помойку, это в помойку,

Георгия Иванова надо оставить,

а это что такое?

Пустой блокнотик,

хорошенький.

Оставлю за красоту.

А вот это обязательно оставляем:

Надежда Мандельштам — это наше

(почему-то я говорю тут «мы»,

хотя я теперь один),

Лидия Чуковская,

Елена Шварц,

Эдуард Лимонов «Дневник неудачника».

Книги, сваленные в пакеты,

в коридоре иногда чуть заметно переваливаются,

шурша пластиком.

Как будто они живые,

как будто они не хотят уходить.

Дали́ «Дневник одного гения»,

Дмитрий Мережковский «Испанские мистики»,

«Сонеты» Шекспира —

все, все в помойку.

(Еще в этот момент думаю, когда Чуня умрет,

все выброшу:

миски, подставку для мисок,

полежки (2 штуки), все пледы —

оставлю только ошейник,

но не поводок.

Хватит нам поводков:

«Отпускаю тебя на свободу».)

Все спасенные книжки

занимают места

согласно купленным билетам.

(Успели, сели в последний вагон, нашли тепленькое

место в ковчеге.)

Потом я прохожу в комнату под полкой,

повешенной так высоко над дверью,

что я даже не вижу названия книг

(там уж точно всякое сосланное барахло),

и говорю: — Я еще до вас доберусь.

Но сейчас не до них

(я представляю, как они выдохнули,

обрадовались, прижались друг к другу еще тесней:

«Уф, пронесло»).

Не до них, потому что теперь я мою тарелки на сушке

(они стоят рядом с плитой,

и до крайней иногда долетал раскаленный жир).

— Зачем мне столько тарелок?

Надо убрать.

Пока одну мыл, она выскользнула, надкололась,

и хоть эта проблема была решена.

…Мои трофеи: тарелки, бизоны, стихи —

связанные, лежат и шевелят лапками.

А может, это бабочки и жуки?

«Если нет от тебя смс, значит, нет тебя больше в живых…»

Если нет от тебя смс, значит, нет тебя больше в живых,

ну а если ты все-таки жив — значит, мы с тобой

                                                            больше не вместе.

Начинается лето с грозы, обрывается зелень с крыш.

Я пишу тебе это письмо

в недоступном для сплетни месте,

два листка пополам сложив,

сильно сгорбившись, синий и влажный.

Есть три вывода: жив без меня, жив со мною

                                                                    и просто жив.

Я, естественно, выбрал «жив» — остальное уже

                                                                           не важно.

…Удивительно, как строфа, написанная другому

                                                                           человеку,

может потом, щелкнув,

через одиннадцать лет

встать сюда, как будто бы на свое место.

Видно, есть в человеке что-то отдельное,

постоянное, не связанное с временем и именами.

«Вы совершенно правы, что стали убирать квартиру,

вы всё ближе к этому непроявленному миру,

вы интуитивно занялись непроявленной магией, —

говорит мне мой приятель-астролог. —

Когда мужчины уходили на охоту,

женщины начинали расчесывать волосы,

убирали пещеру».

Я не женщина, я мужчина,

плюс какое-то странное, больное животное,

слушающее свое солнечное сплетение и ловящее

                                                            своим горлом звук.

Но я расчесываю волосы, убираю пещеру

                                                                    и иду на охоту.

Эту бабочку я съем, эту косулю убью,

а этого волчонка я заберу, воспитаю,

выращу для себя.

У него такие голубые глаза.

В стихах всегда есть кто-то четвертый.

Ты будешь этим четвертым.

«Пускай, пускай повалит этот снег…»

Пускай, пускай повалит этот снег.

Я жил, я был, сражен, горжусь медалью.

Когда еще повалит этот снег?

А снег повалит.

Я выйду днем с белесого крыльца,

увижу маму мертвую, отца

живого, бабушку, сестру, тебя и брата.

Прабабушка мне скажет: в том краю,

а ты мне скажешь: я тебя люблю,

а бабушка: а я не виновата.

Когда еще повалит этот снег?

Из всех прорех, из всей моей печали.

Я вдруг пойму, что это всё про всех:

тебя, меня, него, нее, про всех —

и все ключи, которые искали.

И я скажу, что я тебя люблю,

что я лишь сон, что я лишь сор вчерашний.

И жизнь идет, и дело к декабрю.

И я скажу, что я тебя люблю.

Но почему же мне теперь так страшно, страшно.

Кстати, о бабушках

Ночью искал баралгин (заболела спина),

вынул из бельевого шкафа бумажный пакет

                                                                с лекарствами —

а он совсем развалился.

Прямо ночью решил все перебрать.

Пошел на кухню, зажег свет, поставил пакет

                                                                           на диван,

на стол стал кидать все лекарства, которые на выброс.

Вот это лежит уже десять лет

(у меня тогда было кровоизлияние —

мне эти таблетки прописали после больницы

                                                             как посттерапию).

Вот это — ампулы обезболивающего

                                 (само кровоизлияние), вот люголь

(у меня после сорока шли чередой ангины).

Вот бессмысленная китайская звездочка.

Вот снотворное, снотворное, снотворное

(бессонница — это же косяк мелких рыбок:

пришла к тебе, посеребрилась, ушла:

жди, дядя, когда снова приду на нерест).

Все десять лет — всё в этом одном пакете.

Для эволюции после сорока мы же бессмысленны:

что могла — отследила, отщелкала до двадцати,

чтоб было удачное размножение, покрепче семья,

здоровые, шаловливые дети.

После тридцати тоже есть шанс.

А потом эволюции мы уже не интересны,

нас отправляют на генетическую помойку,

вот болезни и вырастают разбухшим бумажным

                                                                             пакетом.

«Жалко, жалко, — говорит внутри меня бабушка, —

не выбрасывай эти лекарства — вдруг пригодятся».

«Господи, мы людей выбрасывали,

которых любили,

которых обнимали ночью, с которыми спали,

а тут какие-то лекарства. Ты чего, мать?» —