Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Только это та-та-та-та, которому осталось недолго, скоро захлебнется.

Слабое, угасающее та-та-та-та. (Все, что я любил в этой жизни, все, что не уберег.) Играет себе на прощание.

И тут они возвращаются

Новые стихи

«Я буду никнуть, горевать…»

Я буду никнуть, горевать,

искать пути,

та-та́-та, та́-та, та-та-та́

а ты лети.

Стихи ни для кого

Когда я написал первые стихи

после десятилетнего перерыва,

я первым делом пошел мыть кухню.

Это было освобождение:

«мне ничего не нужно».

Все эти дни мне казалось,

что я заболеваю.

Я кутался в кофты,

мне казалось,

что у меня ОРВИ или начинающаяся ангина.

(К тому времени я уже перенес ковид,

и за мной установили слежку —

совсем несправедливо

мне выписали пятикратный штраф.)

А когда я написал через четыре дня стихотворение,

ощущение озноба прошло.

Я пошел на кухню

и стал мыть раковину и стены,

всякие труднодоступные места

(нельзя сказать, что я мыл особенно успешно,

хотя я умею мыть, я упорный).

Стишок пишется так же:

от тебя нужны упорство и слезы,

желательно потеря,

ощущение переломившейся жизни

(по крайне мере, первый стишок так работает).

Тебе кажется, что жизнь твоя кончилась,

переломилась.

Ты пишешь и плачешь,

и говоришь: я не вернусь, я не вернусь, мы не вернемся.

А потом это становится неважным.

Потому что вот он, твой первый стишок,

лежит на сложенных вдвое листочках,

исписанных по старинке,

а потом сразу перепечатанный в компьютер,

потому что так легче увидеть знаки.

И потом ты расставишь знаки —

и скажешь: я совсем не это писал,

я не тебя писал.

А там уже что-то больше

того, что ты думал,

о чем ты плакал,

о чем дрожал.

Вот оно, первое стихотворенье заново

                                                   свободного человека —

от любви,

от стыда,

от слез,

от жалости

и сожаленья.

А вот и второе.

««Дочка-дочка, будь добра….»

«Дочка-дочка, будь добра, —

мама говорит. —

У меня внутри дыра,

И она болит.

Принеси воды стакан,

кушать приготовь.

Выпей антидепрессант

за мою любовь.

За глаза его с утра,

зеленее льда».

— Мама, мама, будь добра:

помирать пора.

Серебристая моя,

золото мое,

у тебя давно в груди

битое стекло.

(О себя, как о кровать,

cтукнемся во сне.)

«Когда станет умирать,

он придет ко мне».

Жизнь пройдет, и снег пойдет,

полетит на свет.

«Что ж ко мне он не идет,

Если смерти нет?»

…Мама-мама, вот скамья,

Вот кровать и стол.

Мама, мама, это я.

Я к тебе пришел.

«Ты еще не знаешь, что на следующий день…»

Ты еще не знаешь, что на следующий день

                                                 ты проснешься прежним.

Ничего не изменилось.

Да, вот текст,

вот новое стихотворение,

но раньше я писал и получше.

Не такое уж это и чудо.

Ну что я могу сказать тебе, Иван Иваныч?

Просто работай.

Они же ни для кого,

их даже не хочется никому показывать,

кроме двух первых людей,

один — твой старый, с которым ты давно

                                                         не общаешься, друг,

который пережил рак,

вторая — это твоя подруга,

которую, когда она выпьет бутылку,

развозит в совершенную зюзю.

«Давайте я вам позвоню?» — пишет она.

Нет.

Мне важно этот момент тишины и одновре́менной

                                             не-тишины прожить.

Господи, боже ты мой, они вернулись:

вот они.

Теперь их, собственно, можно и уничтожить.

Или никому не показывать.

[Я люблю тебя, как никого не любил.

Не такое уж это и чудо.]

…Я часто говорил,

что писать стихотворение нужно так,

что вот ты его не записал на листочке,

не перепечатал в компьютер,

вышел, когда стихотворенье в твоей голове

                                                сложилось, за молоком —

и вдруг тебя сбила машина.

И вот это стихотворение есть, но его как бы нет,

                                                              но это неважно.

Потому что оно есть, оно тут,

оно здесь, в этом мире,

в этом несостоявшемся молоке,

в этом октябрьском ветре,

в воздухе,

в твоих зеленых глазах,

в твоих удивительно странных глазах,

                                                 похожих по цвету на пруд,

которые я несколько лет, что я прожил с тобой,

считал серыми,

потому что я разбираюсь в цвете примерно так же,

                                                                   как мою кухню.

Но я люблю твои глаза,

люблю, когда ты злишься,

когда смеешься.

Помню, как они становятся какими-то как будто

                               совершенно обращенными внутрь,

когда ты смотришь на меня и как будто не видишь,

или видишь, но не меня,

а, например, твое желанье расстаться.

И пусть они даже этот текст никогда не увидят

[я люблю тебя, как никого не любил],

но теперь эти стихи можно уничтожить

и никому не показывать.

И все-таки я пишу одному человеку и говорю:

сохрани.

«51–16 = 35…»

51 — 16 = 35

35 лет что-то происходило в моей личной жизни.

Не пора ли прекратить?

Снова убираю комнату

Снова убираю комнату,

разбираю книги:

это в