Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

Я посмотрел на рывшегося в обычных зеленых баках грязно одетого дядю. Что он там ищет? Одежду, тряпки, бутылки, книги? И как можно так опуститься?

Не знал я, что месяц спустя буду рыться в помойке уже сам. В приличном пальто, узнаваемый (редко) некоторыми прохожими по фамилии, а соседям известный даже по номеру квартиры, буду опускать руку в прямоугольное отверстие и пытаться дотянуться не самыми длинными на свете пальцами до содержимого вывернутого пакета. Отходить, когда мимо помойки идет слишком много людей, возвращаться, когда прошли. Но все было бессмысленно: новый контейнер для раздельного мусора («бумага», «пластик», «стекло») — неприступная цитадель. Особенно если там еще мало выброшенного.

                          На помойке выпал снег

                          и бомжей обрадовал:

                          у лисы любимых нет,

                          ей они без надобы.

У меня были такие строчки в недописанной поэме «Небесная лиса улетает в небеса». Я тогда замолчал, стихи ушли, как будто схлопнулись (звук исчез), и больше уже не приходили. Это молчание длилось десять лет. «Как же вы вынесли, Дима, эти десять лет?» — спросила меня моя приятельница, известный кинорежиссер, совсем недавно. «У меня не было другого выбора» — это все, что я мог ей ответить.

И вот я стою в ноябре 2020 года и пытаюсь достать одну вещь со дна неприступной клетки.

Все прям как у Фета.

                   Не жизни жаль с томительным дыханьем,

                   Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

                   Что просиял над целым мирозданьем,

                   И в ночь идет, и плачет, уходя.

Это не огонь плачет, это я плачу. Но никак не могу до дна мусорной клетки дотянуться.

…Когда ко мне вернулись стихи — через эти на самом деле хорошие десять лет — я почему-то стал драить квартиру. Может, потому, что сейчас некому ее стало убирать, кроме меня; может, потому, что я стал жить один после четырех сильных и бурных лет моей лучшей и последней, на данный момент, любви. Но, скорее всего, не по той причине и не по этой. А потому, что стихи так бились в животе и диафрагме, что справиться с этим можно, только мо́я на карачках пол и надраивая еще оставшийся со времен моей бабушки кафель. Я даже в конце очередной утренней уборки помыл пылесос изнутри (то-то он удивился). Но в какой-то момент я бросил щетку, прошел в комнату, сел за край стола (теперь же все пространство небольших письменных столов занято клавиатурой) и там, на краешке, как бедный родственник с гостинчиком, котомкой и палочкой, — потоком, набело записал верлибр. Я так раньше не писал: я вообще не умею писать верлибры.

Они вернулись.

Они пришли меня мучить и растравлять. Швырять, как котенка, играть мной, как пыльным мячом играет группка весенних солдат. Естественно, я не мог от этого отказаться. (Как будто от этого можно отказаться, как будто тебя вообще кто-то об этом спрашивает.)

Стихи не терпят никого рядом, и мой дом теперь только мой. Может, он бы и так опустел, без всяких стихов, но так уж случилось: по мне жизнь ударила с двух флангов. Я остался один и одновременно совсем не один: ко мне пришел звук.

И вот уже на исходе первого их наплыва и третьей за две недели генеральной уборки я вдруг понял, что кое-что в моей комнате осталось невычищенным и непомытым. Я даже не знаю, как эту мебель назвать: не маленький низкий сервант, не высокая застекленная тумба, не подзеркальник. (Раньше там и у бабушки, и у меня стоял телевизор.) В общем, это такая трехэтажная очень изящная напольная полка на изогнутых ножках. С двумя застекленными отделениями (в них у меня альбомы по живописи, которые я не смотрю, икеевский плетеный сундучок и коробка с нитками и иголками) и одним закрытым отделением с полированными дверцами.

Вот туда я и полез.

Двадцать три года нет моей бабушки, профессора медицины Александры Васильевны Александровой, в квартире которой я теперь живу, но что-то от нее осталось. Там, в закрывающемся отделении этого полированного подстаканника, лежали ее убранные мной медали, какие-то ее дипломы, вырезки из газет, некоторые мои вещи, которые я не мог выбросить, мои черновики, неработающая фотокамера и целая пачка плотной белоснежной бумаги (ты оставила мне много писчей бумаги, бабушка). Ну и шкатулка. В пластмассовом золоте, дешевая; если крышку снять — колокольчики. Та, тататататататата́, тататата́, тататата́. Полонез Огинского.

Шкатулка немного хрипит, звук механический, но красивый. Потом завод кончается, надо заводить снова. Мы любили с Юлей в детстве, если придем в другой подъезд к бабушке, попросить эту шкатулку завести.

Ну, я крышечку-то и снял.

И то ли из-за того, что бабушку эта хрипящая музыка уже на двадцать три года пережила, то ли из-за своего опустевшего дома я стал задыхаться от этих колокольчиков. С первых тактов, сидя на корточках с тряпкой в руках. Потому что дышать нечем. Выть хочется. Даже не плакать, а именно выть. Прискуливая.

Захлопнул пластмассовую крышку.

Сходил на кухню, взял два черных пакета, вернулся, все побросал в них (ну, кроме бабушкиных медалей): какие-то книжки свои, ее дипломы (сперва их порвав), свои десятилетней давности черновики туда же, бокалы неиспользуемые, свечи, ну и саму шкатулку. С искусственной позолотой, с белыми узорами.

Вынес по первому снегу.

Перевернул в контейнер для раздельного сбора мусора («бумага», «пластик», «стекло»).

И вдруг оттуда, из стальной клетки, из белой поземки, — колокольчики. Та, тататататататата́, тататата́, тататата́. Полонез Огинского. (Видно, крышечка слетела. Надо было ее примотать скотчем или дать сперва заводу кончиться.)

Я ее, эту шкатулку, пытаюсь достать, засунул руку по самое плечо, а достать-то нельзя. Я даже не вижу, где она. Та, тататататататата́, тататата́, тататата́. Вытягиваю один пакет за дно, а из него все по закону земного притяжения в снег сыпется. Та, тататататататата́. Шкатулка уже где-то на дне, под завалами. Мимо люди идут, видят, как немолодой, не так уж чтоб очень плохо одетый мужчина лезет в клетку руками. Заметит их — отойдет. Только они пройдут — он опять к помойке. Та, тататататататата́.

Вы были правы, Афанасий Афанасьевич. Не жизни жаль. Не смерти. Не себя. А того, что уходит все, навсегда, безвозвратно. Ни окликнуть, ни прощения попросить, ни обнять перед вечной разлукой, ни из помойки вытянуть. Только эти колокольчики в мусоре, только эта музыка в снегу.