’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

Сюжет «Лысой певицы» закольцован (TheatreHistory.com 2006). Обычная семья Смитов из Лондона пригласила другую чету, Мартинов, к себе в гости. Позднее к ним присоединяется и служанка Смитов Мэри, а также её любовник, начальник пожарной команды. Обе семьи предаются пустой болтовне, беззлобно шутят, рассказывают друг другу истории и бессмысленные стишки. В какой‑то момент миссис Мартин начинает общаться со своим супругом так, словно она впервые его видит. Когда шеф пожарных собирается уходить, он осведомляется о «лысой певице», что весьма настораживает всех остальных. Миссис Смит отвечает, что «её причёска не изменилась».

После того как пожарный уходит, действие превращается в последовательность совершенно нелогичных высказываний, не имеющих ничего общего с нормальной беседой, например:

МИССИС МАРТИН. Я могу купить перочинный ножик своему брату, но вы не можете купить Ирландию своему дедушке.

МИСТЕР СМИТ. Мы ходим ногами, но обогреваемся электричеством и углём.

МИСТЕР МАРТИН. Кто взял меч, тот и забил мяч.

МИССИС СМИТ. Жизнь следует наблюдать из окна вагона.

МИССИС МАРТИН. Всякий может сесть на стул, раз у стула никого нет.

МИСТЕР СМИТ. Семь раз примерь – один отрежь.

МИСТЕР МАРТИН. Тише едешь, где‑то будешь.

МИССИС СМИТ. Кто сказал «А», сказал и «Б».

МИССИС МАРТИН. Знай сверчок свой шесток.

МИСТЕР СМИТ. Возьмите круг, приласкайте его, и он станет порочным.

МИССИС СМИТ. Учитель в школе учит детей грамоте, лошади кушают овёс76.

Под конец обе пары начинают кричать в унисон «Э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да!», пока на сцене не гаснет свет. Когда огни снова загораются, вся пьеса начинается с самого начала, причём Смиты произносят реплики Мартинов, покуда опускается занавес. Мартины становятся Смитами, а Смиты превращаются в Мартинов:

МИССИС МАРТИН. Не жалей свою шаль!

МИСТЕР МАРТИН. Не шалей свою жаль!

МИССИС СМИТ. Кришнамурти, кришнамурти, кришнамурти!

МИССИС МАРТИН. Базар, Бальзак, Базен!

МИСТЕР МАРТИН. Буза, бурда, бравада!

МИССИС МАРТИН. а, е, и, о, у, э, ю, я!

МИССИС СМИТ. б, в, г, д, ж, з, к, л, м, н, п, р, с, т, ф, х, ц, ч, ш, щ!

МИССИС МАРТИН. Пиф, паф, ой-ой-ой!

МИССИС СМИТ (изображая поезд). Пуф-паф, пуф-паф, пуф-паф, пуф-паф, пуф-паф!

МИСТЕР СМИТ. Э!

МИССИС МАРТИН. ‑то!

МИСТЕР МАРТИН. Не!

МИССИС СМИТ. Там!

МИСТЕР СМИТ. Э!

МИССИС МАРТИН. ‑то!

МИСТЕР СМИТ. Ту!

МИССИС СМИТ. Да!

Вне себя орут друг другу в уши. Свет гаснет. В темноте всё быстрей и быстрей слышится:

ВСЕ ВМЕСТЕ. Э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да-э‑то-не-там-э‑то-ту-да!

Вдруг резко умолкают. Снова зажигается свет. Мистер и миссис Мартин сидят, как Смиты в начале пьесы. Пьеса начинается снова, причём Мартины буквально повторяют первые реплики Смитов, покуда медленно падает занавес77.

7. (1907–1948) Дада, сюрреализм и ’патафизика

За годы, прошедшие между смертью Жарри и основанием Коллежа ’патафизики, двойственная природа gidouille становилась всё более очевидной. С одной стороны, чудовищная фигура Убю, слившаяся с личностью самого Жарри, отбрасывала длинную тень на театр, литературу и изобразительные искусства. Дада, сюрреализм, футуризм и художественный авангард в целом признавали важность этого творения Жарри, тем более, что сам мир своими двумя войнами постарался подтвердить точность его беспощадного предвидения. С другой стороны, куда менее заметная, и, как правило, непризнанная патафизика сумела заставить обратить на себя внимание как в мире искусства, так и, в определённой степени, во всём обществе. Именно такая патафизика описывалась во многих других работах Жарри, мало известных за пределами парижских литературных кругов.

Было бы большим искушением попытаться в подобном обзоре провести аккуратно разворачивающуюся спиральную линию, представляющую обе эти истории в виде плавной смены событий, где наследие Жарри передаётся из поколения в поколение. На самом же деле, конечно, как и в истории самой Европы, картина оказывается куда более прерывистой и мозаичной. Существовали патафизики, сознательно принявшие патафизические идеи и применявшие их в своей работе в большей или меньшей степени. Но стоит отметить, что даже среди таких деятелей само это слово весьма нечасто использовалось. В это же время много было и патафизиков sans apostrophe[23], некоторые из которых едва знали о Жарри или даже об авангарде, но чьи работы были широко признаны и рассматривались как патафизические. Некоторым образом эти персоналии оказались даже более значимыми, чем авангардисты, поскольку демонстрировали существование патафизики без самого этого слова.

И Париж, и идея Парижа были в центре внимания патафизики того периода. Воображаемый Париж имел особое значение для тех художников, мыслителей и патафизиков, кто оказался среди перемещённых войной, эта идея была сформулирована Марселем Дюшаном в его реди-мейде 1920 года «Воздух Парижа», когда стеклянная ампула с настоящим парижским воздухом была отправлена как сувенир в Нью-Йорк Уолтеру Аренсбергу. Путешествие Фаустролля из Парижа в Париж по морю было воображаемой параллелью реальных путешествий, предпринимавшихся людьми, которые в них снова встречали один другого, словно острова в развороченном конфликтами Западном мире. В то же время возникали патафизические проявления, не имевшие никакого отношения к Парижу, хотя им и требовалось последующее признание факта их патафизичности из центра, чтобы удостоверить свой статус. За ними лежали громадные массивы неосознанной патафизики, которая свершалась (и продолжает вершиться), вне зависимости от того, мог ли кто‑либо засвидетельствовать сам этот факт.

Значение патафизики

Наследие Жарри интерпретировалось по‑разному различными группами и индивидами, и каждый из них провозглашал его своим предтечей. Именно поэтому возник период, когда значение патафизики стало предметом дебатов, хотя обсуждения самого этого слова были сравнительно нечастыми. И наоборот, дух Убю оказался настолько мощным источником энергии, что оформилось искажённое представление об œuvre[24] Жарри, прослеживающееся до сего дня. Если бы не горстка людей, настойчиво стремившихся создать баланс между остальной патафизикой и громадой Убю, Жарри сохранился бы лишь как создатель одного этого необычайного персонажа и ничего кроме.

Андре Бретон

Главной фигурой среди признававших в тот период важность патафизики был Андре Бретон (1896–1966), чья прозорливая апология Жарри имела решающее значение по нескольким причинам. Поместив его в список одобренных авторов для сюрреалистского кружка, он сделал Жарри неотъемлемой частью Великого Нарратива Модернизма. Более того, он пошёл на это, полностью признавая ценность работ Жарри в