Цвет империи - Дмитрий Маркович Губин

Михаил служили писарями в городской думе. Он сильно пил, однако материальной нужды семья, по словам самого Крамского, не терпела: отец получал десять рублей в месяц жалованья и, кроме того, имел большие доходы от записей в гильдию (перевод из крестьян и мещан в купцы, а также переходы купцов из одной гильдии в другую), что давало иногда от шестидесяти до семидесяти рублей в месяц.

Мать, Настасья Ивановна Бреусова, принадлежала к старому казацкому роду, входившему когда-то в слободской Острогожский полк. В быту, как и многие жители этого уезда, она пользовалась малороссийским наречием. Грамотой она не владела и особым воспитанием не отличалась. Ваня был младшим из трёх сыновей (в семье было ещё две дочери, но они умерли в детстве).

Иван Николаевич Крамской

Вся семья, состоявшая из пяти человек, ютилась в небольшой, но собственной хатке, выходившей тремя окнами на улицу слободы. При домике разведён был сад, где росла большая густая вишня с раздвоенным стволом. Среди соседей были и бедняки, и богачи, и все общались между собой.

«Я самоучка во всём, кроме грамотности», – вспоминал впоследствии Крамской. И действительно, только писать и читать его учили. Сначала сосед по фамилии Крупченко, собрав у себя семь-восемь девочек и мальчиков, учил их: «аз, буки, веди и так далее». У этого педагога-дилетанта Крамской научился читать Псалтырь и Часослов, отлично понимать титлы и слово-титлы. Первым годом, изображённым им на печке, был 1844-й, причем особенно тщательно выводилась нравящаяся будущему живописцу цифра «4».

Затем Крамской поступил в Острогожское уездное училище, где сразу занял место первого ученика. Тринадцати лет окончил он курс, по собственным его рассказам, с разными отличиями, похвальными листами и отметкой «пять» по всем предметам. Впоследствии, вспоминая эту пору своей жизни и время экзаменов, он говорит в письме к жене:

«Помню живо то страшное время, когда выходишь на экзамен – кровь в виски стучит, руки дрожат, язык не слушается, и то, что хорошо знаешь, – точно не знаешь, а тут очки, строгие лица учителей… Помню, как, бывало, у меня кулачонки сжимались от самолюбия и я твердо решался выдержать и не осрамиться».

Здесь, в училище, были уроки рисования. Скоро, однако, они показались ему скучными: он почти целый год рисовал какой-то профиль без затылка, с началом чуба на лбу, а во втором классе так и не смог одолеть выбранной им самим из оригиналов литографии Святого семейства, за что, рассказывал он впоследствии, старичок учитель обозвал его лентяем, зарывающим свой талант в землю.

Но помогал ему в обучении рисунку, как и с грамотой, тоже дилетант и местный умелец, ставший на всю жизнь его старшим товарищем – Михаил Борисович Тулинов. Впоследствии уже в зрелом возрасте он станет знаменитым фотографом, откроет мастерскую в московском зоологическом саду и станет автором знаменитых снимков Тургенева, Достоевского и Толстого.

Когда Ивану было двенадцать лет, умер отец, и главой семьи стал старший брат Михаил, получивший по наследству место думского столоначальника. И они с матерью решили, что Ивану не нужна гимназия, ибо денег на это нет.

«Ах, как я жалею о своей юности, – говорил он Илье Репину в 1863 году, – Вы не можете представить себе, с какой завистью я смотрю на всех студентов и на всех ученых!.. Не воротишь… Я иногда думаю: может быть, я и не художник совсем, может быть, я и не остался бы в сфере искусства при других обстоятельствах…».

«Мне не дано обстоятельствами знание – лучшее, чем человек может обладать в жизни, – пишет Крамской в 1876 г. физику Федору Петрушевскому. – Я всегда, с ранней юности с завистью взирал на людей науки, а теперь зависть хотя и улеглась с летами, но уважение и любовь к науке остались как сожаление о чем-то окончательно утраченном».

В результате этого решения три года жизни Ивана, по его мнению, были потеряно безвозвратно. Верный семейным традициям, старший брат настаивал на его поступлении на службу в качестве писца. Мальчик покорился и поступил сначала в Острогожскую городскую думу, а потом к посреднику по полюбовному размежеванию. Усердно исполняя служебные обязанности, переписывая, а иногда и сочиняя бумаги и рапорты к разным превосходительным лицам, доводя свое совершенство в каллиграфии почти до виртуозности, Ваня все свободное время проводил за рисованием.

Харьковский лурьёвщик Крамской

Однако всё изменилось в 1853 году, с началом Крымской войны. Через Острогожск стали проходить воинские части, и, стало быть, там должны быть люди с деньгами. На поиски заработка приехал из Харькова фотограф Яков Петрович Данилевский со своим новомодным аппаратом.

У этого фотографа, бывшего рижского часовщика, по приезде в Острогожск случился конфуз. Ретушёр, которого Данилевский привёз с собой, запил, и мастеру пришлось обратиться к местным жителям. Якова Петровича направили к Туликову, но тот «перевёл стрелки» на 15-летнего Ваню Крамского.

Одна фотокарточка, сделанная методом калотипии (съёмка на специально обработанной пластинке с получением отпечатков на бумаге без негативов и без перехода от негативного изображению к позитивному), стоила заказчику десять рублей, так что средств хватало и на химикаты, и на расходный материал, и на оплату труда. Предложение оказалось выгодным.

Когда Данилевскому пришло время уезжать в Харьков, он захотел взять Ваню с собой. Но тут возникло одно неодолимое для Настасьи Ивановны препятствие.

Уже после смерти Крамского Тулинов подробно описал переговоры Данилевского с семейством Крамских о том, как Ваню забрать в Харьков. Извините за неполиткорректность, но дело было так.

Яков Данилевский (1817–1896) был выкрестом и не имел никакого отношения к своим однофамильцам из знаменитого слобожанского дворянского рода. Наличие в губернском городе этого персонажа смущало многие годы знаменитого литератора Григория Петровича Данилевского, у которого каждый встречный-поперечный спрашивал: «А не брат ли вам Яшка?» «Жид мне не брат, а супостат!» – отвечал автор популярных исторических романов.

При этом Яков Петрович был геологом-самоучкой, путешествовал по соседним губерниям в поисках железной руды и, представьте себе, нашёл месторождение, которое впоследствии назовут Курской магнитной аномалией. Все четыре его сына стали докторами медицины, а именем второго, Василия, по-прежнему называются одна из улиц Харькова и институт эндокринологии.

Так вот, Тулинов вспоминал в письме к критику Владимиру Стасову, что Данилевский остался доволен Ваней и попросил его сговориться с роднёй мальчика о заключении трёхлетнего контракта с переездом.

«Но мать, узнав, что Данилевский еврей, не соглашается ни за какие деньги отпустить с ним своего сына Ваню». Мальчик в слезах, и Тулинов вместе с несколькими уважаемыми в городе людьми идёт