Цвет империи - Дмитрий Маркович Губин

просить за Ваню. Они говорят, что Яков Крещён, но мамаша ни в какую: «Да я не боюсь, что вин бу де жить на чужбине, а боюсь, что жид хоть и крещеный, а всё-таки жид». В конце концов, её уломали.

Ваня отправился в Харьков, где мастер, как вспоминал впоследствии Крамской, платил «от каждого портрета, разделанного в красках, – 3 р. сер., в туши – 1½ р. сер. и, сверх того, он должен заплатить профессору за уроки, которые я нахожу нужным взять в рисовании». Так Иван Николаевич Крамской стал первым известным в Харькове лурьёвщиком (так называли уже в советское время ретушёров фото).

Рука будущего портретиста приложилась к карточкам мастерской, расположенной напротив здания Дворянского собрания (ныне на этом месте театр кукол), в том числе и к снимку студента университета Ильи Мечникова. «Портреты его выходят препошлыми; как выразился один остряк – это месяц в полнолунии», – жаловался Крамской одному из друзей.

И как бы ни занимался Данилевский со своим помощником, сколько бы они ни путешествовали в поисках заказов вплоть до Нижнего Новгорода, Крамской всё равно считал эту работу пустой тратой времени. Он даёт следующую характеристику своего патрона:

«Своих понятий в живописи он вовсе почти не имеет, а следует по большей части суждению посторонних, в которых, также, как и в моем герое, случается не слишком много знания, да к тому же он живёт в самом посредственном круге жителей города. В домашней жизни он человек очень хороший, вне же семейства он… или нет, нет, лучше я ничего не скажу». Далее он сознается, что Данилевский «своим жидовским характером и поступками незаметно даже для него сильно портит настроение».

Хотел Иван научиться живописи, но профессионалы не пожелали ему давать уроки. Грубо отказал, например, учитель рисования во 2-й гимназии Бесперчий, воспитавший великого польского художника Генрика Семирадского. Так что обучение пришлось отложить до окончания контракта.

Страсти губернского масштаба

Чтобы понять, где и на какой почве работал Данилевский и взрослел Крамской, скажу несколько слов о Харькове времён Крымской войны. Не случайно туда тянулись люди со всей России. В этом губернском городе был университет, а также очень деятельное начальство во главе с генерал-губернатором Сергеем Александровичем Кокошкиным и городским головой Сергеем Кондратьевичем Костюриным.

В это время в городе проживало 36 тыс. жителей. «В числе промышленных заведений города мы находим 4 фотографии, 3 литографии, 5 кондитерских, 2 трактира, 25 гостиниц, 10 рестораций, 71 постоялый двор, 47 питейных домов, 2 водочных магазина, 3 торговых бани, 5 аптек», – вспоминал действительный статский советник Фёдор Рейнгхардт.

Назначая Кокошкина, император Николай I напутствовал его: «Вытащи мне Харьков из грязи!» И харьковцы сразу почувствовали на себе его железную руку. Сразу по приезде Сергей Александрович занялся полицией и Думой. Ежеутренне город узнавал, что отправлен в отставку квартальный или уволен думский писарь, или получил выговор секретарь, а то и генерал-губернатор лично сделал внушение городскому голове Рыжову и пригрозил гауптвахтой.

«Но как бы то ни было, а болото родного нашего города всколыхнулось и начало плескаться о берега свои, заражая воздух зловонием», – вспоминал о событиях купец Василий Парфентьевич Карпов в своей книге «Харьковская старина».

Еще один городской голова – Алексей Михайлович Рудаков – нарвался на раздачу, как теперь говорят. Краевед Андрей Парамонов на основании архивных документов так описывает суть конфликта:

«Взбунтовались члены думы, такие же купцы, как и Рудаков. А суть их возмущений состояла в том, что заседания думы Рудаков проводил у себя на дому, все были недовольны и составили письмо не Кокошкину, а в МВД и через губернское правление был получен ответ о проведении судебного разбирательства».

Обиженный городской голова смириться с отставкой не пожелал и в поисках справедливости дошёл до Сената.

Знаменитый харьковский историк Дмитрий Багалей так описывает этот эпизод: «К удивлению и удовольствию харьковцев, не видевших управы на самовластного генерал-губернатора, Сенат принял сторону Рудакова и отменил распоряжение губернского начальства…».

Конфликт продолжался. Кокошкин доложил о нём императору Николаю I, когда тот в октябре 1852 года проезжал через Харьков. Прямо на месте последовало высочайшее повеление: немедленно отправить неугомонного деятеля в Уфу на два года. Жандармскую карету, увозившую Рудакова на восток, сопровождала длинная вереница роскошных экипажей харьковского купечества.

При Кокошкине местный ювелир из бывших крепостных Каразина Василий Зайцев открыл первую фотомастерскую, которую вскоре продал Данилевскому.

Вместо Рудакова городским головой в 1853 году был избран Сергей Кондратьевич Костюрин, который не только сработался с Кокошкиным, но и вполне вписался в атмосферу самоуправства ради благоустройства. От Рудакова он оставил одну традицию – заседания думы, и прием просителей и при Костюрине проводились не в городском доме, а в винной лавке «Капернауме», принадлежащей мэру города. Костюрин слыл человеком хлебосольным, и уйти от него трезвым не удавалось никому. Обсуждение городских дел перемежалось хорошим вином (не из лаборатории, где он цимлянское вино превращал в португальский портвейн и бургундское), и большинство гласных думы приходилось развозить по домам, так как они, «устав от словопрений», подняться были не в состоянии.

Когда знаменитый драматург Александр Островский приезжал в Харьков, он останавливался в самом хлебосольном доме – у Костюрина. Те, кто хоть раз читал или смотрел пьесу Островского «Гроза», наверняка помнят такого колоритного персонажа, как купец Савёл Прокофьевич Дикой – «значительное лицо в городе». По мнению ряда исследователей творчества драматурга, его прототипом был тогдашний мэр Харькова. Кокошкин и Костюрин приложили усилия к тому, что Харьков оказался надёжным тылом во время Крымской войны. Несмотря на отсутствие железной дороги, город активно участвовал в обеспечении фронта и приёме раненых.

Вот в такой обстановке взрослел Крамской и работала фотомастерская Данилевского, откуда будущий живописец сбежал в Петербург к фотографу Александровскому.

Смутьян в Академии

В Петербурге, едва появившись там, найдет Крамской «известный умственный уровень общества, полноту общественной и политической жизни, чрезвычайно развитой художественный нерв в обществе и потребность в удовлетворении этого нерва, товарищество и соперничество – словом, все то, что дает городу физиономию действительной столицы, а не промежуточного места».

Порой будет, правда, томиться, сетовать, жалобно-смешные стишки сочинять: «И скучно, и грустно, и пушки стреляют: вода поднялася в Неве, и ветер тоскливо в трубе завывает, картины не пишутся в северной мгле» (из письма Крамского к Репину).

Михаил Тулинов с упоением рассказывает, как прославил ретушер нового хозяина:

Столичный фотограф Александровский «получает дозволение снять фотографический портрет с покойного государя императора в Зимнем дворце. Крамской отделывает тщательно этот портрет и производит фурор. Александровский делается