Окно в Союз 2 - Кабир Ким

Прошло двадцать минут.

— Стихи? — вдруг подал голос Барсуков, разглядывая вынутый из нижнего ящика листок. — Гляньте, товарищ капитан. «Душа стремится ввысь…» и всё в таком духе.

В руках капитана оказался сложенный вдвое листок. Это была аккуратно извлечённая из школьной тетради страница. Стихи.

Морозов впитал строчки, приподнял листок, прогладывая на свет. Наклонил, посмотрел под углом. Перевернул. Вернул Барсукову.

— Не наше. Но ты зафиксируй, конечно.

Щёлкнул затвор фотоаппарата.

Морозов отвернулся. Поэзия не была уликой, лишь штрихом к портрету. Возможно, признаком душевного разлада. Но не измены.

Прошло ещё почти полчаса, прежде чем группа закончила работу.

Ничего.

— Мы закончили, товарищ капитан, — подвёл итог Барсуков.

— Проверьте, всё ли на месте, и сворачиваемся.

Капитан вышел в коридор, закурил. Отметил краем глаза знакомые силуэты микроавтобуса и «Волги» у входа. Он курил, пока его ребята не вышли из кабинета.

— Всё? — спокойно спросил особист. — Могу опечатывать?

— Да, — ответил Морозов, — опечатывайте. Спасибо.

* * *

— Спасибо за помощь, товарищ подполковник, — сказал Николай, выкладывая на стол Громова кольцо с ключами и опись. — Ничего компрометирующего мы не обнаружили.

— Даже не знаю, радоваться мне этому, или нет, — Громов простучал пальцами по столу что-то замысловатое. — Так бывает. Что же, не нашли здесь — поищите где-то ещё.

Морозов мысленно усмехнулся. Он уже начал вставать, собираясь попрощаться, но Громов махнул рукой, останавливая его движение.

— Капитан, есть ещё один момент. Вы запрашивали информацию насчёт портфеля.

Пальцы Морозова, уже протянувшиеся к столешнице, замерли.

— Да. Кожаный, тёмно-коричневый, с двумя замками. Эскиз мы предоставляли.

— Мы провели некоторые мероприятия, и по их итогам могу сказать, что никто не припоминает, чтобы у Егорова был такой портфель. Вообще, он носит старый дипломат из кожзама, серый, потрёпанный. Уже лет пять, не меньше. Ваше описание — дорогая вещь, импортная, возможно. У Егорова такого портфеля не замечено.

— Спасибо, товарищ подполковник, — кивнул капитан. — Это интересная для нас деталь.

* * *

На улице было прохладно. «Волга» ждала, мотор уже работал на холостых. Морозов на этот раз сел на заднее сиденье, закрыл глаза. Что-то не сходилось. Либо Егоров гений конспирации, либо они ищут не там. Но фоторобот… совпадение? Возможно, но маловероятно.

— В Управление? — спросил водитель.

— Да. В Управление.

Машина тронулась. Морозов достал блокнот, начал формулировать тезисы доклада Еленину. Результаты обыска — отрицательные. Информация о портфеле — новая зацепка, но скорее уводящая в сторону. Сроки поджимали. Оставалась дача. Обыск на дачном участке в товариществе «Авиатор» был запланирован на завтра, после отъезда семьи Егоровых.

Если и там ничего не найдут, «Зенит» останется без движения. Очень плохо. Еленин не простит. Такие вещи не прощают вообще нигде, но «не простить» можно очень по-разному: можно испортить служебную характеристику, можно не пускать в отпуск летом, можно не поручать серьёзных дел, а то и вообще перевести в Пятый отдел на борьбу с «идеологическими диверсиями». Перевоспитывать диссидентов. Губы капитана на секунду сжались, он захлопнул блокнот и посмотрел в окно на улицы Куйбышева.

Пальцы с силой стиснули авторучку. Придётся копать глубже. Возможно, ещё раз допросить этого вора, Сивцова, он что-то мог недосказать, или свидетельницы из кафе, где обокрали Егорова, ошиблись, и это был не Егоров, а кто-то другой.

Стоп! Это чушь, бумаги в помойке были, фоторобот принадлежит сотруднику завода, отставить панику! Похоже, просто какого-то кусочка пока не хватает. Да.

Так что — спокойно, капитан!

Да, система требовала результата. И он его найдёт, обязательно. В конце концов, откуда-то взялся этот портфель, и кому-то должны были передать как минимум отснятую кассету из фотоаппарата. Скорее всего — именно её.

Капитан покрутил ручку в пальцах и вернулся к блокноту: углубить проверку круга общения Егорова, запросить данные об их возможных связях за границей, проанализировать траты семьи.

«Волга» подпрыгнула на трамвайных путях, и ручка изобразила в блокноте какую-то уродливую галку. Морозов вздохнул и закрыл колпачок ручки.

Очередное рабочее воскресенье.

Глава 18

Понедельник в Куйбышеве начался так, будто на подстанции пустили по городу все триста восемьдесят. За окном общаги взревел мотор мусоровоза, лязгнули трамвайные пути. Глаза открылись за пять минут до звонка. Ладони зудели — то ли от предвкушения, то ли просто требовали привычной тяжести инструмента. Сегодня был великий день, в моём времени этот документ превратился в формальность, которую извлекаешь на свет раз в год: купить сим-карту, оформить кредит. Здесь же, в восемьдесят первом, без этой красной корочки ты подозрительный элемент, а с бумажкой — советский гражданин.

Ладно, поехали, дела сами себя не сделают.

Я умылся ледяной водой над треснувшей раковиной. Потёр лицо. Кожа упругая, щетина жёсткая: побриться нужно будет завтра перед экзаменом. Мышцы больше не ныли по утрам, спина не скрипела — побочный эффект переноса, к которому я никак не мог привыкнуть. В зеркале отражался крепкий пятидесятилетний мужик, хотя памяти и опыта в этой голове было на десяток лет больше. Затем быстрый завтрак из яичницы с колбасой и какао. Проверив содержимое сумки, я убедился, что подарок на месте, и вышел в прохладное утро.

Утро я провёл в новостройке Удаловых. Работа была уже непыльная, но привычная, из тех, что позволяют рукам делать своё дело, не вмешиваясь в мысли. Кабель ложился в готовые штрабы ровно, медный провод не капризничал, как было бы с жёстким алюминиевым. Я чувствовал кончиками пальцев шершавость бетона. Тишина пустой квартиры раздражала. Мозг по привычке требовал рока в наушниках, но здесь и радиоточка на кухне была бы в радость.

Привычно перекусил парочкой пирожков с рисом и яйцом, прихваченными из столовой Тамары, затем прошёлся по квартире, размял ноги, сделал лёгкую гимнастику. Сделал контрольную прозвонку — лучше перестраховаться сейчас, чем потом махать зубилом по свежему алебастру, ища место незаметного обрыва или плохой контакт.

Затем уже пришло время алебастра. Разводил его небольшими порциями — смесь застывает достаточно быстро, так что зевать было нельзя. Широким шпателем я вжимал густую массу, скрывая медь проводов в стенах. Гул пустой квартиры и мерный шорох железки создавали своего рода медитативный ритм. К трём часам дня, когда руки уже устали, а на робе осел слой белёсой пыли, я закончил намеченный до обеда объём. Тщательно отряхнувшись и ополоснув руки, я поспешил к трамвайной остановке не