Барин - Дмитрий Шимохин

Самых последних кругов вышло четыре.

На четвертом над елью грохнуло, зашипело, и в черное небо полезли зеленые и красные звезды. Каток задрал головы разом.

Лизанька вцепилась в мой рукав и завизжала вместе со всеми.

Потом фейерверк кончился, дуговые фонари на мачтах мигнули и стали гаснуть — по одному, от дальнего края, — и лед из зеркала сделался просто льдом. Публика потянулась к павильону.

Дядька с сизым носом отвинтил с моих сапог железки, подергал, оглядел на свет и остался доволен.

— Ништо. Не покалечились, — вернул он мне полтину. — Приходите ишшо.

Загряжские прощались долго и всем семейством.

— Голубчик, вы к нам непременно. — Ольга Никитична держала мою руку обеими ладонями. — В четверг у нас пироги. Просто так, безо всякого. Митя, скажи ему.

— Приходите, — сказал Дмитрий Саввич.

Больше он ничего не сказал, но руку пожал.

— И коньки свои заведите! — крикнула из саней Лизанька. — С прокатными позор один!

Я поймал ваньку и поехал в приют.

Город лежал воскресный и пустой. Садовая шла темная, лавки стояли уже запертые, и только у трактиров желтели окна да топтались извозчики. Полозья шипели, мерин трусил без охоты, а я сидел, вытянув ноги, и они гудели.

«Отвык. Мышца-то на коньках работает другая, а тело этого не помнит. Завтра встану — не разогнусь».

Приют встретил темными окнами и Ипатычем.

— Носит тебя, — проворчал он, гремя запором. — Второй раз за неделю по ночам отпираю.

— Спасибо, Ипатыч.

— «Спасибо»… — Он затворил калитку и пошел к себе, шаркая ногами. — Спасибом сени не топят.

Пройдя вперед, я свернул на кухню, а там Даша сидела у стола, подперев щеку, и штопала при этом свете чью-то рубаху.

— Явился. — Она поднялась, не дожидаясь просьб. — Я в загнетке держала.

Щи были горячие, и она села напротив — глядеть, как я ем, при этом взгляд то и дело отводила.

— Благодарю, хозяюшка. — Даша залилась краской пуще прежнего и отвела взгляд.

Вечерня уже отошла, но Иона меня дождался — стоял в коридоре у молельни, будто по делу, и по чистой случайности как раз тогда, когда я шел мимо.

— Служба без тебя прошла, — сказал он.

— Виноват, батюшка. С людьми был, по делу, — тяжко вздохнул я и руками развел.

— Ну-ну. — Он поглядел на меня со скепсисом. — А малышня в трапезной сидит. Житие я заложил. — И протянул мне его.

Оправдываться я не стал и пошел читать.

В трапезной было тепло. Мелюзга сидела кружком на полу и скамьях — десятка полтора голов. Яська пристроился ближе всех, с кирпичом на коленях.

Читал я про угодника, которого обидели, а он не ответил, и еще раз обидели, а он опять не ответил.

— А сто, он и в тлетий лаз стелпел? — не выдержал Яська.

— Стерпел, — кивнул я.

— Дурак, — убежденно сказал кто-то из мелких сзади.

— Тише вы, — шикнул Яська. — Это святой. Им так поло́зено.

Я дочитал главу, захлопнул книгу, и мелюзга нехотя поползла в дортуар.

В дверях, как и вчера, стоял Иона. Кивнул и ушел довольный, а мы направились на чердак.

Печка гудела, на веревке сохли портянки, и вся моя гвардия сидела кружком у огня, ждала. Не спали — хотя за полночь.

— Ну⁈ — Шмыга подскочил первым. — Рассказывай!

Я снял сапоги, вытянул ноги к печке и застонал от удовольствия.

— Сад. Здоровенный. Лед во все поле — глазом не окинуть, ровный, как стекло.

— А народу? — деловито спросил Бяшка.

— Ну, пару сотен точно, и все на коньках.

— На чем? — не понял Шмыга.

— На коньках, дурья твоя башка, — сказал Спица. — Железки такие. К сапогу привинчивают и по льду ездят.

— Так а чего там ездить-то? — Шмыга пожал плечами. — Я по льду и так езжу. Разбежался да поехал, вот и вся наука.

— По накатанному ты ездишь, — сказал я. — На заднице.

Стая заржала.

— И фонари там, — прибавил я. — Электрические. На мачтах, штук двадцать. Светло, как днем, и башни изо льда, изнутри подсвеченные — розовым и зеленым. И оркестр играет.

— Врешь, — с восторгом сказал Шмыга.

— Ей-богу.

— А ты? — Яська подполз ближе. — Ты сам-то ездил?

— Ездил, — улыбнулся я.

— Слазу поехал?

— Не сразу, — сказал я. — А до того шлепался, как мешок с овсом. Барышня учила.

Тут стая взвыла в голос, и Сивый хлопнул себя по колену.

— Балысня⁈ — Яська аж захлебнулся. — Она тебя за луку водила⁈

— Водила, водила, — покивал я.

— И упал плямо, плямо пли ней? — с интересом спросил Яська.

— Прямо при ней раз и шмякнулся на жопу, — потер я задницу.

Парни залились хохотом, а там и я начал ржать.

— Тихо, черти, — сказал я, отсмеявшись. — Ладно. Теперь по делу.

Гомон стих.

— Народ там всякий. — Я поглядел на огонь. — Не только господа. Гимназисты, чиновничьи, мастеровые в чистых поддевках. Барышни с гувернантками. Кассир пятаки берет и не глядит, кто перед ним.

— Так и нас пустят, что ли? — недоверчиво спросил Кот.

— Пустят, коли заплатишь и рожу умоешь. — Я помолчал. — Вот я и думаю: научить бы вас. Только вот беда. — Я поскреб щеку. — Свои бы коньки, и кататься можно хоть на каналах.

Бяшка немедленно зашевелил губами.

— Ежели покупать… Снегурочки простые — рубля полтора, ежели с рук на Апрашке брать, то и за рубль сторгую. Английские, — те по восьми, а то и по десяти.

— По десяти! — ахнул Шмыга. — За железку⁈

— За никелированную, — с достоинством сказал Бяшка.

— Стало быть, не купим, — подытожил Кот. — Дорого.

И тут подал голос Сивый.

— А чего их покупать. — Он говорил медленно, как всегда, будто вытаскивал слова из земли. — У нас в Твери на колодках катались. Дощечка по ноге, снизу проволока толстая али полоса, а поверху веревкой к валенку. Всей деревней так гоняли.

Стая обернулась к нему.

— И ездило? — спросил Спица.

— Ездило. Покуда веревка не сползет.

— А как сползет?

— А как сползет — тогда мордой, — заржал он.

Я поглядел на Сивого и вдруг понял, что он сказал главное, а сам того не заметил.

— Погоди-ка. — Я сел прямее. — Полоса железная. Колодка деревянная. Ремни. И все?

— И все, — подтвердил Сивый. — Инструмент только надобен.

— А инструмент у нас в подвале, — тихо сказал Кот.

На чердаке стало интересно.

— Слесарка, — сказал я. — Старка. Горн, наковаленка, тиски, напильники. Полоса железная —