Барин - Дмитрий Шимохин

— А ежели канцелярия закрыта?

— Вот. — Марк Давидович улыбнулся почти нежно. — Вы схватываете быстрее, чем мне бы хотелось. Это может и на неделю затянуться.

Он сложил пальцы обратно в кулак и опустил на сукно.

— И тогда, голубчик, выходит то, чего в законе нет и быть не может. Постановление есть. Незаконного содержания нет, а человек сидит. Не оттого, что кто-то зол, и не оттого, что кто-то нарушил. Оттого, что кто-то ушел домой.

— Ускорить нельзя? — спросил я. — Деньгами.

Марк Давидович перестал быть благодушным мгновенно.

— В окружном — нельзя, — сказал он коротко. — И слушайте, отчего. Мы с вами нынче дело хороним. Тихо, аккуратно, чтобы никто на него больше не поглядел. А ежели в тот же день, как оно закрылось, кто-то в канцелярии засуетится и станет торопить, — это уже не тишина. Это, голубчик, шум и шум в самом дурном месте. Зато есть путь короче, и вполне законный. — Он снова расплылся в улыбке. — Такую бумагу выдают на руки. Не почтой, не с рассыльным — на руки, всякому, кто вправе о ней просить, а просить вправе поверенный. Мой человек уже у следователя под дверью и оттуда поедет прямо в замок. Не завтра с казенной очередью, а нынче, покуда канцелярия пишет.

Я довольно покивал.

— Кстати вы его знаете. — Марк Давидович отложил перо. — Ершов, Тимофей Лукич. Он с вами по фабрикам ходил.

Я вспомнил сразу.

Сухопарый, молодой, в аккуратно застёгнутом сюртуке, и папка эта пухлая, кожаная, которую он прижимал к боку.

— Помню, — сказал я. — Он славно себя показал.

— Он с той поры распрямился, знаете ли. Прежде я его к приставу посылать боялся, а нынче он сам просится, — согласился стряпчий с удовольствием. — Ему велено: бумагу на руки, и оттуда сюда, сообщить как все прошло, а потом уже в замок. Так, что подождем, — развел руками Марк Давидович

Ждали мы долго, часа два. Марк Давидович успел выпить четыре стакана чаю, трижды сказать, что волноваться совершенно не о чем, и раз шесть поглядеть на часы. Потом в приемной хлопнула дверь, и спустя пару секунд вошел Ершов — красный с мороза, — а следом, помявшись на пороге, Свищев.

— Готово-с. — Ершов положил на стол сложенный лист. — Осмотр состоялся при двух свидетелях. Вещь описанию соответствует. Постановление вынесено с печатью.

Марк Давидович схватил бумагу и впился в нее глазами.

— Всё, Арсений Иванович. Стало быть, выпускают.

Я взял бумагу и прочел сам. Дважды.

«Вот и всё».

— Господин Тропарев.

Свищев стоял у порога, не входя, и держал перед собой руку — на ладони лежали часы.

— Извольте. Как уговорено-с.

Я взял. Крышка была теплая от кармана.

— Следователь смотрел долго, — сказал Свищев, глядя куда-то в угол. — Дважды переспрашивал, где нашлись. Я ведь… — Он пожевал губами и вдруг выговорил: — Я к господину директору нынче зайду. С извинением и к девице тоже. Я это помню-с.

— Помните, — согласился я. — И хорошо.

Он постоял еще секунду, будто ждал чего-то — то ли слова, то ли пинка, — не дождался, поклонился и ушел.

Марк Давидович тем временем вздохнул и потянулся за счетами.

— Ну-с. — Костяшки щелкнули четыре раза. — Тимофей Лукич — три рубля за выезд и хлопоты. Мне — по прежнему уговору. Итого извольте.

Я отсчитал и положил.

Он деньги взял и поглядел на меня хитро.

— Арсений Иванович. А по той, по прежней нашей материи — вы решились наконец? Артель-то ваша охранная.

— Еще в раздумьях, — развел я руками.

— В раздумьях, — покивал он с удовольствием. — Второй месяц-с. Знаете, голубчик, я в жизни трех человек встречал, которые эдак раздумывают. Так у всех троих потом было имя, дом и выезд. — Он спрятал деньги. — Думайте, думайте. Только не передумайте.

Я поднялся и взял трость, в приемной Кот уже стоял у двери — в шапке, готовый.

— Тимофей Лукич, — сказал я, — идемте. Вы с бумагой, мы с вами.

Ершов прижал папку к боку и двинулся следом.

— На Крюков канал, любезный, — сказал я вознице. — К замку. И не жалей ты его, я приплачу.

Литовский замок вырос впереди все той же желтой громадой с круглыми башнями по углам.

Окна, маленькие и забранные решетками, а вдоль стены все так же тянулась цепочка людей.

Стояли с узлами, с корзинами, обмотанные платками, и молчали.

Кот поглядел на башни и ничего не сказал.

— Первый раз? — спросил я.

— Ага. — Он потянул шапку ниже. — Сивый говорил, а я думал острог и острог. А он… большое.

Ершов, напротив, взбодрился. У ворот он одернул сюртук, перехватил папку под мышку поудобнее.

— Извольте здесь обождать, — сказал он мне. — С бумагой я один, так вернее. Публика в казенных местах не любит, когда просителей много.

— Идите, — согласился я.

И, дав ему пройти вперед шагов на десять, пошел следом.

За конторкой сидел тот же надзиратель. Он и позы не переменил с прошлого раза — будто так и сидел все эти дни. Меня он не узнал или не подал виду. Перед ним стояла баба в двух платках и держала корзину.

Он распустил бечеву, запустил руку, поворошил. Вынул кусок сала и половину калачей, отложил вбок — не таясь и без всякого выражения, как исполняют привычную работу. Потом сам перевязал узел, аккуратно и крепко, и придвинул к себе.

— Следующий.

Баба поглядела на отложенное, потом на него и ничего не сказала — повернулась и пошла к дверям.

Ершов тут же подошел к конторке и щелкнул замочком папки.

— От поверенного, по делу воспитанника Ермолаева Василия. — Он выложил лист. — Отношение судебного следователя. Содержание под стражей прекращается.

Надзиратель взял бумагу двумя пальцами. Прочел — медленно, ведя по строкам. Поглядел на печать с изнанки, на просвет. Потом раскрыл книгу, обмакнул перо и стал вписывать.

— Принято, — сказал он наконец и придвинул книгу. — Распишитесь, что подали.

Ершов расписался, и рука у него шла красиво, с росчерком.

— Когда выпустят? — спросил я от дверей.

Надзиратель поднял на меня глаза — тусклые и очень усталые. Те же самые.

— Завтра.

— Отчего завтра? — подался я вперед. — Бумага же вот.

— Бумага вот, — согласился он без всякого выражения. — А порядок такой: бумагу читает смотритель и кладет резолюцию. По резолюции канцелярия выписывает арестанта из книги. По выписке цейхгауз выдает вещи. Опосля берут подписку и отворяют калитку.