Барин - Дмитрий Шимохин

Он засопел, довольный, и полез отогревать уши.

Прошло полчаса. Стало по-настоящему холодно. Я поймал себя на том, что считаю шаги вдоль стены — туда и обратно, по десять, — и заставил себя встать, а потом в калитке лязгнул засов.

Мы оба развернулись.

Дверца — низкая, в человеческий рост, окованная полосой — приоткрылась на ладонь. Секунду ничего не происходило, а потом раскрылась — и Васян вылетел на снег, споткнувшись о порожек.

Дверца хлопнула и засов лязгнул.

Васян отряхнул руки и поднялся, прикрыл глаза и дышал. Я видел, как он вдохнул — глубоко, всей грудью.

Кот сорвался первым.

— Васян!

Он медленно открыл глаза и повернул голову — и стал смотреть, словно не узнал.

Потом лицо у него расплылось в улыбке, и он сделал шаг.

— Ты… — Голос сел, и он откашлялся. — Ты чего… тут?

— Ждем, — сказал Кот. — Ждем тебя, дурья башка!

— Так меня ж… Мне ж сказали — собирайсь. Я думал, в другую камеру. Я думал, опять…

Он умолк, и тут только увидел меня.

Он стоял и глядел, и я видел, как у него ходит горло. Здоровый рыжий парень с пудовыми кулаками.

— Сеня, — выдохнул он.

— Здорово, — сказал я. — Долго ты.

Больше я ничего сказать не успел, потому что он шагнул и обнял меня — коротко, неловко, будто боялся сломать.

Я похлопал его по спине.

— Ладно пойдем сани найдем, домой поедешь. Заждались тебя там.

— Сеня, я…

И я снова похлопал его по спине.

— Ладно. Пойдём ваньку искать. Заждались тебя.

— Сеня, я…

— Потом, — сказал я. — Стоя тут ты у меня простудишься и помрёшь. Вот радость будет: вынимал, вынимал, а он у ворот и лёг.

Ванька в Тюремном переулке — зверь редкий.

— Я на угол сбегаю, — сказал Кот и сбегал.

Вернулся ни с чем.

Пошли пешком, вдоль стены, к Крюкову. Васян ступал тяжело и всё сбивался с ноги — отвык ходить дальше, чем от нар до параши.

На набережной повезло. Из-под моста выполз одинокий ванька, старый, в задубелом армяке, и глядел на нас так, будто прикидывал, не дороже ли выйдет отказаться.

— К приюту Шаховского, — сказал я.

— Двугривенный.

— Полтина. Только гони.

Возница поглядел на Васяна. Потом на его узел. Потом на замок за нашими спинами и ничего не сказал.

Кот содрал с саней волчью полость и накинул на Васяна. Они уселись и сани покатили.

Я обернулся один раз и больше не оборачивался. Пройдя вперед еще метров триста я смог поймать уже себе извозчика и двинул на Литейный.

Степан принял пальто с таким лицом, будто извинялся.

— Дмитрий Игнатьевич у нас, — сообщил он вполголоса. — Дожидаются-с и Анна Францевна не в духе.

По тому, как он это сказал, я понял: дело дрянь.

В малой гостиной пахло самоваром, но стол стоял нетронутый. Ни варенья, ни второго прибора.

Анна Францевна сидела прямо, и рукоделье лежало у неё на коленях нетронутое.

— Явился? — Она подняла на меня глаза.

— Анна Францевна, виноват. Задержали по делу при…

— Арсений. — Она положила пяльцы на столик, ровно и беззвучно. — У нас с вами был уговор и вы его нарушили.

Глава 20

Глава 20

Я молчал. Перебивать ее сейчас было себе дороже.

— Уговор был прост, — продолжила она. — Вы учитесь и не позорите меня. Дмитрий Игнатьевич второй час сидит в библиотеке и ждет, а вас все нет. Где были?

— Виноват, Анна Францевна. — Я опустил голову. — К Рождеству готовился. Подарки воспитанникам присматривал, заторговался у купца и про время забыл.

— Подарки, — повторила она.

— Кульки к празднику. Пряники, орехи, леденцы. Рукавички еще.

Она глядела на меня молча и долго.

«Не верит. Ни на грош», — пронеслось в голове.

— Ну, пусть пряники, — произнесла она наконец ровным голосом.

Дожимать не стала.

— Чтобы подобного больше не повторялась, иначе будете наказаны, — глянула она на меня строго. — Я уж думала, вас Владимир Феофилактович совсем распустил. Может, не справляется он?

— Директор ни при чем, — твердо сказал я. — Вина моя, с меня и спрос.

Она чуть заметно кивнула, будто поставила галочку.

— Завтра поутру сама к вам приеду. Погляжу на порядок. И про елку с Владимиром Феофилактовичем сговорюсь, раз вы уже приценились. Списки воспитанников подадите, по возрастам.

«Приехали», — выдохнул я.

— Ступайте. — Она кивнула на дверь. — Учитель ждет.

Я шел по коридору и прикидывал.

«Плачено ему за часы. Стало быть, нынче я самый дорогой лентяй на всем Литейном».

В малой библиотеке было натоплено и тихо.

Дмитрий Игнатьевич сидел у окна с книгой и поглядел на меня поверх очков.

— Явились, — сухо отметил он. — Садитесь. Времени вы нам оставили немного.

Я сел. Книгу он отложил и погнал меня по устному счету — дроби, проценты, путники из двух городов. Я отвечал, он кивал и кидал следующую. Не похвалил ни разу.

— Довольно, — поднялся он через полчаса. — Считаете вы лучше, чем надобно комиссии. Извольте к пятнице подготовить из Малинина десять задач с полным решением.

— Десять? — крякнул я.

— Десять. — Он взял книгу под мышку. — Пропущенный час, юноша, тоже чего-нибудь да стоит.

У дверей он приостановился.

— Анне Францевне передайте: воспитанник в порядке. Воспитание — не вполне.

«Язва. Но справедливая, вот что обидно».

В малой гостиной Степан уже разливал чай, и на столе стояло варенье. Гроза, стало быть, миновала.

Анна Францевна вновь начала рассказывать хронику света, у Оболенских опять неладно, теперь с картами. Чью-то дочь спешно повезли на воды, и весь Литейный понимает зачем. Вера Карловна бросила спиритизм и ударилась в магнетизм — возит теперь по гостиным какого-то венгра, который лечит наложением рук. Довозилась до Шахматовой: генеральша дала себя полечить, ничего не почуяла и выставила обоих — венгра без денег, Веру Карловну без чаю.

Я вставлял «неужели» и «скажите на милость» где положено.

— Ну-с. — Анна Францевна отставила чашку. — Теперь про воскресенье. Кто был на катке и как вы держались?

Я доложил. Про лед во все поле и фонари на мачтах. Про Лизаньку, которая учила и командовала. Про фейерверк.

Про четверых офицеров у бортика докладывать не стал.

— Загряжские, стало быть, — покивала она. — Я тебе говорила: пустоваты, но сердечны. А сердечность нынче редкость, дружок.

— Меня в четверг к ним звали. На пироги.

— Званы — ступайте. — Она отпила. — И с пустыми руками в гости не ходят, — прибавила она. — Гостинец возьмете. Ольге Никитичне — конфект хороших, я подберу.

— Возьму, — кивнул я.

— И поедете в моей карете. Степан свезет