Барин - Дмитрий Шимохин

— Анна Францевна, да я бы и сам…

— Вы мой воспитанник. А «сам» — это к пирожнику бегать будете. — Она поставила чашку.

Оставалось только кивнуть. Засиживаться я не стал — испросил дозволения ехать: списки, мол, к завтрему готовить.

— Ступайте, — отпустила она. — И чтоб к моему приезду все у вас там блестело.

В передней Степан подал пальто и оправил на мне воротник.

— Спасибо, Степан.

Он молча кивнул и затворил за мной дверь.

Ванька попался разговорчивый — про овес, про мороз, про то, что немец на углу цены ломит. Я поддакивал и считал свое.

Захарьевская встретила теснотой. Улица офицерская, небогатая: доходные дома в четыре этажа, окна близко, снег между стенами серый — света мало. Дом Ползикова стоял третьим от угла. Дворник провел, не спрашивая имени — был предупрежден. На лестнице пахло керосином.

Дверь открыл сам Огарев — без мундира, в расстегнутой рубахе, и по лицу его я все понял раньше слов.

— А Тропарев, — сказал он. — Заходите, что ж теперь.

Квартира была холостяцкая, тесная: две комнаты, кровать за занавеской, на стене шашка и фотографический портрет какой-то дамы. На столе — остатки ужина, три стакана и две бутылки вина, из которых одна пустая.

Ржевский сидел у окна и в мою сторону не повернулся. Сычев стоял у печки — прямой, как на смотре, — и глядел в огонь.

— Господа, — сказал я. — Доктор согласен. Сто рублей, язык за зубами. Приедет сам, отдельно, будто мимо ехал. Но ежели выйдет с покойником — его там не было.

— Годится, — сказал Ржевский, не оборачиваясь. — Садитесь, Тропарев. С бароновыми мы сговорились.

Огарев разлил по стаканам.

— Послезавтра поутру. Волково поле, съезжаться к восьми — раньше не развиднеется. Барьер — десять шагов, до результата, без пробных. Сперва Андрей Павлович, следом Перфильев, на том же поле.

Я сел.

— Так это ж хорошо. Чего ж вы такие…

— А вот слушайте, какие мы. — Огарев выпил и стукнул стаканом. — Первое. Условия эти предложили ихние. Сами, Тропарев. Мы шли ломить, готовились торговаться за каждый шаг — а нам с порога: извольте, десять, до результата и на обе дуэли согласие, подряд, тем же утром.

— Барон, — сказал Ржевский от окна, которого от вызова трясло. И вдруг — десять шагов и двое противников за утро.

— Может, храбрости набрался? — улыбнулся я.

— За ночь? — Огарев хмыкнул. — Из бутылки разве что… Теперь второе, и вы уж дослушайте. Нынче ввечеру корнет один знакомый был у Доминика, на бильярде. И видел там барона. Так вот у барона правая рука — в повязке. По локоть увязана, на перевязи.

Я поставил стакан.

— На переговорах про руку… — начал я.

— Ни полслова, — отрубил Ржевский.

— И не один он там был, — прибавил Огарев, подавшись вперед.

— С отставным штаб-ротмистром, — сказал Ржевский. — Ртищев — бретер. Служил в уланах под Варшавой, там уложил поручика, отсидел свое в крепости, вышел — и с той поры не служит, а живет картами. Мечет банк — и, заметьте, долгов не имеет. Всегда при деньгах.

— Троих схоронил, — сказал Огарев. — Одного в Варшаве, двоих уже здесь. А скольких попортил — не считано. К барьеру идет скучая и целит долго, секунданты замечание делают — извиняется и целит дальше.

Сычев ничего не сказал, лишь подбросил в печку полено.

— Ну и вот. — Огарев развел руками. — Складывайте, Тропарев. Условия смертельные — предложили сами. Рука в повязке и бретер за столиком. Задумал он что-то, падла, вот вам крест — задумал. А что?

— Отсрочку, — сказал Ржевский. — Рука увязана — стало быть, завтра нам предъявят свидетельство и попросят отложиться до выздоровления. По правилам не откажешь.

— Так тогда на кой десять шагов? — Огарев аж пристукнул. — На кой соглашаться на смертельный барьер, коли собрался хворать? Отложился бы — и все.

— А Ртищев на кой? — прибавил Ржевский. — Стрелять его не выучит за ночь. Секундантом? Секундант к барьеру не выходит…

Они замолчали и поглядели друг на друга. Потом — на меня, не то чтобы ждали ответа. Просто больше глядеть было не на кого.

А я сидел и смотрел на это дело, и приходило понимание, как это могут разыграть.

— Разложить, господа? — спросил я. — Только чур не серчать: я в ваших правилах гость.

— Извольте, — сказал Ржевский.

— Десять шагов не для барона. — Я загнул палец, как Бяшка над счетами. — Барон к барьеру не собирается вовсе, оттого его людям и легко было соглашаться хоть на пять. Рука — это отсрочка, вы верно сказали. А Ртищев… — Я загнул следующий палец и помолчал. — Ртищев — это ссора, которой покуда нет. С бароном отложите — а этот найдет, по какому поводу оскорбиться. Слово, усмешка, косой взгляд — ему любое сгодится, ремесло такое. И станет он в своем праве, с вызовом на руках. И условия-то уже готовые — десять шагов, до результата и все на месте. Здесь и сейчас!

В комнате было слышно, как оплывает свеча.

— Быть не может, — сказал Огарев без всякой уверенности.

— Может, — сказал Сычев от печки.

Ржевский глядел на меня долго, внимательно.

— Складно выходит, — произнес он наконец. — Дурно то, что складно… И ведь предъявить нечего, прям камешек к камешку.

— А из камешков — ловушка, — закончил Огарев и налил всем, не спрашивая. — И не докажешь. Вывернется, падла. По всем правилам вывернется.

— Откуда вы такое знаете, Тропарев? — спросил вдруг Ржевский. — Про ссоры, которых нет.

— Я в приюте рос и на улице, — пожал я плечами. — И не такого навидался.

Огарев хохотнул — коротко, без веселья.

— Доктору завтра записку оставлю, — сказал я. — Сюда вечером придет, вот и познакомитесь.

— Оставьте, — кивнул Ржевский.

— А живет этот Ртищев где?

Вот тут замолчали все трое.

— Точно никто не знает, — медленно произнес Ржевский. — Столуется по трактирам за Знаменской, к Лиговке. Там же, сказывают, банк мечет и стоит в меблированных. А вам это, Тропарев, зачем?

Я пожал плечами.

— В вопросах чести я, господа, мало смыслю. По малолетству и званию мне и не положено, — оскалился я. — А вот в вопросах совести кое-что понимаю. Так что, глядишь, Бог что-нибудь да управит.

Стало тихо.

Огарев открыл рот — и закрыл. Ржевский отвернулся к окну, а Сычев глядел в печку, и по лицу его ходили отсветы.

Никто не переспросил.

«Поняли. Все трое поняли — и все