Барин - Дмитрий Шимохин

— А ежели…

— Завтра, — повторил он и вернулся к книге.

Мы вышли на мороз, и Кот прорвало сразу за дверью.

— Сень, он же половину себе выгреб! У бабы! При всех!

— Выгреб, — согласился я. — И завтра выгребет и послезавтра.

— Так это ж…

— Это, брат, порядок. — Я поглядел на очередь. — Он тут сидит на восемнадцати рублях, не первый год. Ты его переделаешь?

Кот засопел и умолк.

Ершов был расстроен и оттого суетлив.

— Я, Арсений Иванович, сделал все, что дозволено-с, — заговорил он, поспевая за мной. — Бумага подана, в книгу занесена, расписка получена. Более ничего не могу. Мы теперь в их порядке, а порядок…

— Знаю. Вы сделали хорошо, Тимофей Лукич. Правда хорошо. Спасибо за работу, думаю еще свидимся, — мы пожали друг другу руки и он откланялся.

Я поглядел на башни.

— Кот жди здесь, — и я вновь двинулся к надзирателю.

Приемный надзиратель на мое возвращение не удивился, я положил на конторку рубль.

— Иван Спиридоныч на месте?

Рубль исчез под ладонью.

— До восьми, — сказал надзиратель, не поднимая головы. — Прямо и налево.

Старший надзиратель стоял у того же зарешеченного окна и писал в постовой ведомости. Он дописал строку и только тогда обернулся.

— Здравствуйте, Иван Спиридоныч, — уверенно поздоровался я.

— Ну? — Покосился он на меня.

— Постановление следователя. По Ермолаеву Василию. — Я стоял, где стоял, и рук из карманов не вынимал. — Грабежа не было, вещь нашлась. Содержание под стражей прекращено, велено взять подписку и отпустить. Бумага подана надзирателю и в книгу занесена, при мне заносили.

Иван Спиридоныч поглядел на меня долго.

— Вытащил, стало быть.

— Вытащил.

— За десять дней. — Он покачал головой. — Тут иные по полугоду сидят, покуда следователь до дела доберётся.

Он помолчал.

— В приёме что сказали?

— Завтра, — развел я руками.

— Правильно сказали, — кивнул он и снова взялся за перо. — Смотритель бумаги разбирает поутру, все разом. Нынешние разобраны. Стало быть, завтра он твою и увидит.

— А одну — вне череда? — поинтересовался я.

Он дописал строку, промокнул её и только тогда обернулся ко мне весь.

— Стало быть, вот ты о чём, — улыбнулся он.

— О том, — не стал я вилять.

— Ты, гляжу, думаешь, что вся разница — когда он на неё поглядит. А их четыре, разницы-то. Смотрителю бумагу занести поперёк порядка — раз. Канцелярист нынче пишет по счёту, ему твоего Василия вставлять в середину, а после книгу сводить заново, — два. Вещи под печатью, опись на нынешний день закрыта, кладовщика отпирать и описывать сызнова — три. И дежурный по корпусу пойдёт за ним не когда я скажу, а когда смена дозволит, — четыре.

— Понимаю, — кивнул я.

— Ни хрена ты не понимаешь. — Сказал он это без злости, буднично. — Ты понимаешь, что четверо служивых нынче сделают не по порядку.

— Сколько? — спросил я. — И сколько из этого вам?

Иван Спиридоныч усмехнулся уголками губ — точь-в-точь как в прошлый раз.

— Прямой ты, — сказал он. — Ладно.

Он загнул палец.

— Канцеляристу пять. Он вставит вне череда и книгу сведёт. Кладовщику три, за опись да за печать. Дежурному рубль, чтоб привёл сразу, а не после обхода.

— А вам?

— А мне десять, — произнес он твердо и глаз не отвёл. — И не за то, что я тут стою. За то, что я к смотрителю войду сам и попрошу его глядеть бумагу поперёк заведённого. Ему мне отказать неловко, а мне просить противно. Вот за противно и десять.

Я полез в карман и отсчитал девятнадцать рублей и положил на подоконник.

Иван Спиридоныч не притронулся, покосился на меня и вздохнул.

— Пойду сейчас. Часа полтора на всё, ранее не жди. Не сладится — деньги верну, окромя канцеляристовых: тот всё одно бумагу тронет.

И только тогда взял.

— Где ждать?

— У калитки с той стороны, в Тюремном переулке. — Он уже брался за ведомость. — Через главные не выпускают, и у самой двери не топчись, отойди шагов на десять. Караульный этого не любит.

— Как он там? — не удержался я.

— В восьмой. Тихо. Ест, спит. С вексельным одним в шашки играет, а шашки они из хлеба катают. — Он поднял глаза. — Ты его вовремя вынимаешь. Ещё столько же — и вынимал бы уже другого.

Я вышел на мороз, и дышать полной грудью вышло не сразу.

Кот сидел на корточках и глядел на ворота.

— Ну? — Он подскочил.

— Нынче, — сказал я. — В течение часа.

— Нынче? — удивился он.

— Нынче, — усмехнулся я.

Мы с Котом обошли замок кругом и встали в Тюремном переулке, шагах в двадцати от калитки.

Переулок был глухой. С одной стороны — стена в три этажа, глухая, без единого окна внизу. С другой — забор и чьи-то дровяные сараи. Снег под ногами скрипел на весь переулок, и мы перестали переминаться, чтоб не скрипеть.

Кот молчал минут пять.

— Сень.

— Ну?

— А ежели не выпустят? — Он глядел на калитку. — Ежели этот твой… ну, обманет?

— Не обманет, — качнул я головой.

— А почем ты знаешь? — покосился он на меня.

— По тому, что он деньги взял только после того, как сказал «сделаю». — Я подышал в кулак. — Ему это без надобности.

Кот подумал и кивнул.

Из-за стены донеслось — глухо, будто через подушку — как ударил колокол. Потом лязгнуло железо, далеко, во дворе и стихло.

Я вынул часы и глянул без пятнадцати двенадцать.

— Что там с Греком было вчера? Рассказывай.

Кот оживился разом — видать, самому не терпелось выложить.

— Легли, в мусор. — Он показал рукой, будто я мог отсюда увидеть. — Оттуда и ворота видать, и дорогу до самого поворота.

— Долго лежали? — уточнил я.

— Долго, — Кот улыбнулся и глаза сузил, став похож на кота. — Спица уж подвывать начал, что примерзнет к земле насовсем. А там и сани подъехали. — Кот понизил голос, хотя в переулке не было ни души. — Только он к воротам-то и не подъехал.

Я повернул голову.

— Как не подъехал?

— А так. Встали на повороте, шагов за триста. Он слез, вознице чего-то сказал — и тот дальше покатил, а Грек со своими пешком. Один впереди шел, а другой сзади, поотстав.

Я молчал.

Кот истолковал молчание по-своему и заторопился:

— Мы не совались, Сень. Лежали тихо.

Я покивал и Кот продолжил.

— Вошел в семь, — доложил он и протянул часы мне. — Ежели она не врет.

— Врет.