Барин - Дмитрий Шимохин

да мы ее на любом дворе за копейки возьмем. Колодку из березы кто хочешь выстругает. Да к сапогам ее на заклепки, ни у кого таких не будет. Вот только сапоги нужны, да еще и к сапожнику, чтобы он над ними поработал.

— Сколько ж выйдет? — Бяшка уже тянулся за огрызком карандаша.

— Вот ты и посчитай.

Он и посчитал — вслух, шевеля губами, загибая пальцы, споря сам с собой про цену полосы за пуд.

— Полтина, — сказал он наконец. — Ну, может, семьдесят копеек, тут сапоги же еще смотря какие и сапожник.

— А в лавке восемь рублей, — задумчиво сказал Спица.

И все замолчали, глядя друг на друга. Я видел по рожам, как в шести головах разом поворачивается одна и та же мысль.

— Сень. — Кот поднял глаза. — А чего мы только себе-то?

— Вот, — сказал я. — Вот об этом и подумаем, только не завтра. Спать, — поднялся я. — Кот завтра с утра со мной. Могут выпустить Васяна.

На чердаке сделалось очень тихо.

— Встречать надо, — сказал я. — Оттого тебя и беру.

— Пойду, — сказал Кот. — Мы это… насчет Грека.

— Завтра расскажешь, — сказал я. — На свежую голову.

Больше он ничего не сказал. Только лег и долго ворочался, а остальные улеглись быстро.

Уже в темноте, когда все затихло, из Яськиного угла донеслось мечтательное:

— А я на коньках поеду… и упаду… плямо с лядом с балышней…

— Спи, ловелас, — сказал Спица.

Утро понедельника пришло обычным порядком.

Ведро с ледяной водой, каша. Яська выловил пенки и переправил их Шмыге. Молитва. Иона отслужил ровно и на мне взглядом не задержался — стало быть, вчерашним чтением остался доволен.

Плечо после субботней стрельбы уже не ныло, а вот ноги после катка держали скверно, и по лестнице я спускался как старик.

На крыльце меня дожидался Кот — одетый, при шапке и с такими глазами, будто и не ложился.

— Идем.

Ванька попался у самых ворот, будто ждал.

— Куда, барин?

Хороший вопрос. Я его сам себе с утра задавал.

На Моховую? Рано. К доктору? Вот это дело.

«Стало быть, сперва доктор».

— На Николаевскую, — сказал я вознице. — Дом Гвоздева, что на углу.

Кот забрался следом и подобрал полы.

— Сень. — Кот глядел вперед, на конский круп. — А ежели не выгорит? И не выпустят его?

— Выгорит, — уверенно заявил я.

— А ежели? — Кот гнул свое.

— Тогда будем думать другое. — Я подобрал трость. — Только оно выгорит, Кот. Бумага у следователя, вещь при человеке, человек напуган до икоты. Тут ломаться нечему.

Кот подумал и кивнул.

— И вот еще. — Я поглядел вперед, на дорогу. — Как выйдет и в сани сядет — первым делом про Ольгу. Что цела, что на месте и что ждет. В санях, сразу.

Кот покосился на меня и хмыкнул в воротник.

— Скажу.

Доходный дом на углу стоял прежний — серый, солидный, с чугунным козырьком над парадной.

И цербер при нем не сменился.

Бородатый, с медной бляхой, в фартуке поверх тулупа, он греб снег от крыльца и заводился загодя — я видел, как он набирает воздуху, завидев подходящих.

Потом он поднял глаза и воздух выпустил.

— А. — Метла остановилась. — Ваше степенство. Давненько не захаживали.

«Гляди-ка. Помнит. Пятак-то мой, выходит, до сих пор работает».

— Здорово, хозяин. Иван Казимирович дома?

— Дома-с. — Дворник посторонился, освобождая крыльцо, и покосился на Кота. — Нынче еще и не выходили. Третий этаж, дверь налево, где табличка медная.

— А этот со мной, — сказал я про Кота. — Побудет тут, у саней.

— Пущай побудет, — согласился дворник. — Чего ж не побыть.

Пройдя в парадную, я огляделся, лестница была чистая, с ковровой дорожкой.

На третьем этаже за дверью с медной табличкой стояла тишина.

Я дернул шнур звонка.

Открыл сам Зембицкий — в жилете, без сюртука, с полотенцем через плечо, и в первую секунду поглядел на меня как на пациента: сверху вниз, коротко, по-врачебному.

Потом узнал.

— Ну-с. — И улыбнулся. — Явление, однако. Заходите, юноша, не студите.

В прихожей пахло карболкой и хорошим табаком, а из кабинета тянуло кофеем.

Кабинет был докторский до последней мелочи: стеклянный шкаф с инструментом, тяжелый стол под зеленым сукном, кушетка у стены, застеленная клеенкой. На подоконнике — банка с чем-то мутным, на которую я решил не смотреть.

— Раздевайтесь, — сказал Зембицкий, вытирая руки. — Пальто на крюк.

— Я по делу, Иван Казимирович.

— Разумеется, по делу. Ко мне иначе не ходят. — Он кивнул на кушетку. — Сперва рука, потом дело. Садитесь.

— Да откуда вы…

— Оттуда, что на ней повязка. — Он уже закатывал мне рукав, не спрашивая.

«Вот же глаз».

Он размотал повязку — и присвистнул.

— Так-с.

Потом достал из шкафа лоток, склянку, ножницы и пинцет и разложил все на столе в одну линию, ровно, как патроны.

— Кто шил?

— Доктор. В Москве.

— Хороший доктор. — Зембицкий наклонился ниже. — Ровно, часто, без натяга. Я бы так же положил.

Он помолчал, разглядывая.

— А сколько дней тому шил?

Я прикинул:

— Дней девять.

Зембицкий выпрямился и поглядел на меня долгим взглядом.

— Девять, — повторил он. — Их надлежало снимать на седьмые сутки. На седьмые, Арсений. Нитка в живой ткани не гостья, она врастает. Еще неделя — и я бы вам их выковыривал вместе с мясом, а вы бы кричали и портили мне мебель.

Я промолчал.

— Терпите. Будет тянуть, — с удовлетворением заключил Зембицкий и взялся за пинцет. Терпеть пришлось недолго. Он поддевал узелок, чикал ножницами и вытягивал нитку — коротко, без замаха, и каждый раз под кожей дергало.

Восемь раз.

— Готово. — Он полил руку чем-то жгучим и вытер. — Кожа сошлась чисто, нагноения нет. Рубец будет белый и приличный, барышень пугать не станет. Мыть можно, тяжести правой рукой покамест не таскать. Ну-с. Теперь дело.

Он сел за стол, придвинул чашку с остывшим кофеем и поглядел на меня с тем самым нескрываемым любопытством, которое я у него помнил.

— Признаться, я вас ждал. Не нынче, но ждал. Вы, юноша, имеете свойство появляться неожиданно.

— Мне нужен врач, на одно утро, — прищурившись, посмотрел я на него.

— Врач, — повторил он. — Не «доктор, полечите». А «врач на одно утро». — Он откинулся на спинку. — Продолжайте, я весь внимание.

— Дуэль.

Зембицкий чашку поставил, и стало слышно, как за окном скребет свою мостовую цербер.

— Прелестно, — сказал он наконец. — Просто прелестно. То есть вы, Арсений, приглашаете меня в соучастники по делу о поединке.

— Не в соучастники, — поерзал я.

— Голубчик мой. Закон на