Барин - Дмитрий Шимохин

сей счет высказывается коротко и без нежностей. Дуэль есть преступление. Секунданты — преступники. И врач, который на поле стоит, — тоже преступник, ибо знал заранее и не донес. За такое, любезный мой, лишают права практики. А по нынешним временам могут и не только права.

Я промолчал, таких подробностей я и не знал.

Зембицкий побарабанил пальцами по сукну.

— Кто стреляется?

— Офицер и один барон. Да еще один с тем же бароном.

— Барон, — эхом отозвался доктор. — А вы при чем?

— При том, что доктора у них нет, а у меня есть.

Он глядел на меня и молчал. Думал и взвешивал.

— Место? — спросил он наконец.

— За заставой. Волково поле.

— За заставой — это разумно, — пробормотал он. — Там ни городовых, ни любопытных, а мертвецкая под боком. Практично. — Он поднял глаза. — Оружие?

— Пистолеты.

— Тогда слушайте, юноша, как оно бывает, покуда вы не вообразили себе романтических картин. — Голос его сделался ровным, лекторским. — Польза от меня будет ровно в одном случае из трех, и это ежели стреляются приличные люди, а не мясники.

Он усмехнулся краем губ.

— Отчего же вы не наймете полкового? Дешевле выйдет.

— Полковой донесет.

— Донесет, — согласился Зембицкий. — Оттого вы и здесь.

Он встал, прошелся до окна и обратно. Постоял, глядя на банку с мутным раствором.

— Знаете, Арсений, что меня в вас, признаться, забавляет? — сказал он не оборачиваясь. — Я человек скучный. Зашиваю, и все мои дни похожи один на другой. А потом появляетесь вы, и в моей жизни делается то морг, то холера, то поединок. Иной раз думаю: надо гнать этого мальчишку в шею. А не могу, любопытно же.

Он повернулся.

— Сто рублей.

Я не сказал ничего.

— И не торгуйтесь, — прибавил он спокойно. — Я беру за то, что после утра, о котором мы говорим, меня могут спросить, где я был, и мне придется врать под присягой. За меньшее не пойду. Ни за девяносто, ни за девяносто пять.

«Сто. Ровно столько, сколько я и назвал секундантам, не сойдясь еще с ним ни в чем. Вот и хорошо: ни одного лишнего слова объяснять не надо».

— Сто, — сказал я и кивнул. — Половина завтра, половина по исполнении.

— Половина нынче, — поправил Зембицкий. — Я вас, юноша, уважаю, но задатки беру вперед. Обычай.

Я отсчитал пятьдесят и положил на зеленое сукно.

Он не пересчитывал. Сложил, убрал в жилет — и вот тут в нем что-то переменилось: пропала ленца, и он снова стал похож на того человека в мертвецкой.

— Теперь мои условия. — Он загнул палец. — Первое: я еду в своем экипаже и один. С вашей публикой я не показываюсь. Второе: инструмент и жгуты везу свои, и никто их не трогает руками. Третье: покуда стреляются — я стою в стороне и в это не мешаюсь, что бы там ни было. Четвертое, и оно главное. — Он поглядел на меня в упор. — Ежели дело кончится покойником, я его не видал, там не был и с вами не знаком. Вывозить труп будете сами.

— Согласен.

— И пятое. — Зембицкий помолчал. — Вы туда не поедете.

— Поеду, — сказал я.

— Так я и думал, — вздохнул он. — Ну что ж. Мне же спокойнее: будет кому подержать таз.

Он проводил меня до прихожей.

— Свидеться с ними все же придется, — сказал я, застегиваясь.

— Поглядеть желают, — фыркнул Зембицкий. — Господа секунданты хотят удостовериться, что лекарь не пьяница и рук не трясет. Извольте, загляну.

Я назвал адрес, и уже на пороге он придержал дверь.

— Арсений. Один вопрос, и я его задам единственный раз.

Я обернулся.

— Рука. — Он кивнул на мой рукав. — Кто?

— Упал, — сказал я. — На лестнице.

Зембицкий поглядел на меня секунды три.

— Дурные в Петербурге лестницы, — сказал он и затворил дверь.

Глава 19

Глава 19

Кот у саней грыз пряник. Где добыл — я и спрашивать не стал.

Рука ныла тихо, я забрался в сани.

— Куда теперь?

К Марку Давидовичу, куда же еще. К следователю меня не пустят. Я в этом деле никто: не сторона и не родня. Прямо в замок? Еще глупее. Смотритель выпускает не по слову и не по радости. По бумаге.

— На Моховую, любезный, — и Кот прыгнул следом. — Двадцать три.

Прибыв я рассчитался с возницей и мы с Котом двинулись в контору.

Секретарь в конторе меня узнал и пропустил. Коту я кивнул на стул для ожидания.

Кабинет Марка Давидовича встретил тем, чем встречал всегда тишиной. Сам он сидел за столом и что-то писал. Увидел меня — отложил перо и просиял, как торговец при виде постоянного покупателя.

— А-а, Арсений Иванович. Присаживайтесь.

— Что-то известно? — сел я напротив.

— Ровно ничего-с. — Он развел пухлыми руками. — Думаю наш Порфирий Кузьмич в эту минуту либо предъявляет вещь, либо уже предъявил.

— И что дальше? — подобрался я.

— А дальше, голубчик, — Марк Давидович откинулся, сложил руки на животе и сделался благодушен, — дальше начинается то, чего никто из посторонних не понимает, отчего все и нервничают. Извольте, разложу по полкам, это полезно знать.

Он загнул палец.

— Первое. Следователь осматривает вещь при свидетелях и составляет о том протокол. Совпали приметы — прекрасно, не совпали — беда. Но они совпадут, за это я спокоен.

Второй палец.

— Второе. Раз похищенного не было, то и грабежа не было. Вот только дело он вам нынче не закроет, и не ждите: прекращает не следователь, а окружной суд по заключению прокурора, и тянуться это будет месяц, а то и три.

— Так Василий что же? — нахмурился я.

— А Василий ваш тут ни при чем. — Стряпчий поднял ладонь. — Дело и человек — вещи разные, вот чего никто не разумеет. Держат его не по делу, а по обвинению, и меру следователь избирает сам и сам же отменяет своей властью. Отпало основание — обязан отменить немедля, потому что без основания держать под стражей ему никто права не давал. Стало быть, нынче же выносит постановление и меняет стражу на подписку.

— И всё?

— И всё, — согласился он. — На бумаге.

Третий палец.

— А третье, Арсений Иванович, самое подлое, и вот тут все и спотыкаются. Бумага — она спешная. Ее в замок доставят хоть нынче, тут закон строг: держать человека сверх нужды никому не дозволено, и всякий смотритель это знает.

Он поглядел на меня поверх стола.

— Только смотритель по бумаге не отворяет. Он по ней кладет резолюцию. По