Развод в 55: Адвокат, защищайся сам! - Ксения Соболева

— Вот.

Татьяна опустила взгляд на руки.

— Папа приезжал, — продолжила Дарья после паузы. — Пусть ненадолго. Привозил цветы, подарки. Если я просила денег на что-то, он решал. Если нужна была машина — находил. Если что-то ломалось — звонил кому-нибудь. Он всегда был… доступным.

Татьяна медленно подняла глаза.

— Потому что я была дома с его матерью.

Дарья поморщилась.

— Я теперь понимаю.

— А тогда?

— Тогда мне было всё равно, почему он может приехать, а ты нет. Он приезжал.

Ответ был честным.

Татьяна почувствовала укол несправедливости. Слишком легко Вадиму досталась роль доступного родителя: купить, оплатить, приехать на сорок минут, потому что дом, лекарства и мать оставались на жене. Хотелось объяснить это дочери полностью, по дням, часам и годам. Потом Татьяна посмотрела на Дарью и поняла: даже если причина справедлива, отсутствие всё равно остаётся отсутствием.

— Я злилась на него, когда он не помогал, — сказала Татьяна. — Но никогда не думала, что одновременно исчезаю для тебя.

Дарья вытерла угол глаза.

— Ты не исчезла.

— Частично.

— Может быть.

— Почему не говорила?

— Потому что чувствовала себя мерзкой.

— Из-за чего?

— Потому что ревновала тебя к больной бабушке.

Татьяна почувствовала, как сердце болезненно сжалось.

— Даш.

— Это же ужасно звучит.

— Нет.

— Звучит.

— Но это было.

Дарья кивнула.

Татьяна долго молчала. Потом произнесла:

— Мне жаль.

Дочь подняла глаза.

— Не «мне жаль, что ты так почувствовала», — продолжила Татьяна. — Просто мне жаль. Я действительно слишком долго жила так, будто любой человек, который не кричит прямо сейчас, может подождать.

Дарья отвернулась.

— С бабушкой всё было срочно, — сказала Татьяна. — Упала — срочно. Не ест — срочно. Не узнаёт дом — срочно. Врач — срочно. Сиделка ушла — срочно. А ты могла подождать. Вадим мог подождать. Я сама могла подождать. В какой-то момент это стало единственным способом жить.

— Я понимаю.

— Нет, — Татьяна покачала головой. — Не надо сейчас меня понимать. Это не отменяет того, что тебе было больно.

Дарья смотрела на мать с удивлением, будто ожидала другого разговора. Возможно, ожидала объяснений, перечисления температур и сиделок. Татьяна сама ожидала от себя того же.

— Я должна была замечать, — продолжила она. — Хотя бы иногда спрашивать не «ты же понимаешь?», а «тебе плохо из-за этого?».

Дарья опустила глаза.

— Я тоже могла сказать.

— Могла.

— Не говорила.

— Значит, обе хорошие.

Дочь тихо усмехнулась.

Несколько секунд между ними снова стало легче, но Татьяна понимала: главный конфликт разговора никуда не исчез.

— Только одно, — сказала она. — Всё, что я сейчас признала, не означает, что отец прав.

Дарья сразу напряглась.

— Я была неидеальной матерью последние годы. Возможно, очень сильно подвела тебя в некоторых вещах. Я готова это обсуждать столько, сколько нужно. Но это не имеет никакого отношения к тому, имел ли Вадим право почти два года изменять мне, врать тебе и публиковать от моего имени чужой текст.

— Мам, я не говорю, что имеет.

— Иногда говоришь.

— Когда?

— Когда объясняешь, что наш брак давно был плохим.

Дарья помолчала.

— Это правда, — сказала она осторожно.

— Возможно.

— Вы почти не были вместе.

— Да.

— Ты сама сейчас признаёшь, что вся была в бабушке.

— Да.

— Тогда разве не понятно, почему папа…

Татьяна подняла руку.

— Нет.

Дарья замолчала.

— Здесь проходит граница, — сказала Татьяна спокойно. — Я могу признать, что была плохой женой в какой-то период. Что мало замечала его. Что не интересовалась его работой, не ездила с ним, не хотела близости после четырёх бессонных ночей. Могу признать всё это. Но следующий шаг не звучит как «поэтому он имел право завести Киру».

— Я не сказала «имел право».

— Но всё время ищешь объяснение.

— Потому что хочу понять.

— Понимать можно. Оправдывать не обязательно.

Дарья снова посмотрела в чашку.

— Папа говорит, что вы уже давно жили как чужие.

— Папа говорил Кире, что я знаю о разводе.

— Кира так сказала?

— Да.

— Она может врать.

— Может.

— Ты ей веришь?

Татьяна задумалась.

— В этом — да.

— Почему?

— Потому что Вадим не отрицает. Просто называет это неточной формулировкой.

Дарья нахмурилась.

Татьяна увидела, как дочь впервые по-настоящему обдумывает сказанное не как посредник между родителями, а сама.

— Он сказал тебе, что мы давно договорились о разводе, — продолжила Татьяна. — Кире говорил примерно то же. Мне не говорил ничего.

— Может, он действительно считал…

— Даша.

— Я просто…

— Я знаю. Ты хочешь найти версию, где никто не чудовище.

Дарья резко подняла взгляд.

— А ты хочешь, чтобы он им был.

Татьяна почувствовала боль, но ответила не сразу.

— Возможно, иногда хочу, — сказала она честно. — Потому что тогда легче.

Дочь замерла.

— Если он просто ужасный человек, значит, можно выбросить тридцать лет и сказать себе, что я ошиблась с самого начала. Но это неправда. Он был хорошим мужем много лет. Был хорошим отцом. Иногда плохим. Иногда прекрасным. Я его любила.

Дарья тихо произнесла:

— Он тебя тоже любил.

— Наверное.

— Тогда как это могло…

— Я не знаю.

И впервые это «не знаю» не раздражало ни одну из них.

Татьяна протянула руку через стол и положила ладонь рядом с рукой дочери, не касаясь.

— Я не прошу тебя ненавидеть отца.

— Правда?

— Правда.

— Даже после Киры?

— Даже.

— А если я продолжу с ним общаться?

— Это твой отец.

Дарья сглотнула.

— Но я не могу делать вид, что он ничего не сделал, — продолжила Татьяна. — И не могу подписать его версию только для того, чтобы тебе было спокойнее.

Дочь убрала руку с живота и сжала пальцы.

— Мне страшно.

— Из-за чего?

— Что он перестанет помогать.

Вот оно.

Дарья произнесла почти шёпотом.

Татьяна не ответила сразу.

— С квартирой? — спросила она.

— И не только. Ремонт ещё не закончен. Ребёнок скоро. Антон работает, но у него сейчас не лучший период. Я в декрете. Папа сказал, что поможет с детской, с врачами, если понадобится.

— И теперь ты боишься, что если я