СВО XVII века. Историческое исследование - Илья Рыльщиков

в степи в дуброве с убойцом (с покойником в повозке) да с троими лошадьми». С пытки крестьянин-разбойник сознался в своих преступлениях: видимо, в разбое, в убийстве и в присвоении чужих лошадей. А умер он «сидечи в тюрьме от розбойников». В итоге капралов оправдали и отпустили.

Криминальные сводки времён воеводы Кайсарова отличаются необычайной скудостью. То ли в стране наступило смягчение общественных нравов, то ли Кайсаров смог ввести и внедрить эру милосердия на вверенном ему участке. Неужели он был таким безукоризненным? Может быть, на него кто-то из добренских драгунов всё-таки жаловался государю? Из драгунов, нет. По крайней мере, в архивах об этом не сохранилось никаких сведений. А вот учителя драгунов, да, жаловались. Сообщали, что все драгуны его, Иваниса, слушаются, а их – нет. Потому что Иванис драгунам велит слушаться только его и выполнять только его приказы. В общем, такое.

Общедоступные источники сообщают, что русские дворяне Кайсаровы происходят от выходца из татар. Кайсаровы добросовестно служили и при царях. А при императорах некоторым из них удалось доблестью и подвигами обессмертить свою фамилию. Речь, в частности, о генерале, герое наполеоновских войн, в первую очередь, Отечественной войны 1812–1814 годов, Паисии Кайсарове. Как видим, давать звучные имена своим детям – это было кайсаровской традицией. Кто-то из представителей этого дворянского рода за 60 лет до отмены крепостного права писал петиции на имя царя Александра I о необходимости отмены крепостного права, кто-то умело слагал басни и стихотворения. Иванис был не последним среди выросших от этого корня. Ныне в селе Добром и в соседних сёлах, и в городе Липецке, и в Липецкой области нужно бы сохранять память об этом человеке. Ведь помыслы его были светлы, а дела праведны.

Они были когда-то живыми

(По материалам архивных дел РГАДА, ф. 210, оп. 13, д. 185, д. 264)

Прежде чем стать нашими корнями, они были живыми людьми. Они не только пахали, служили, возводили дома и города, насыпали пятиметровой высоты валы, боролись с захватчиками – они волновались, грустили, балагурили. Прежде чем стать сухими и жесткими корнями цвета истлевшей кости, сдавленными землёй, не видящими солнечного божьего света, они были почками, листьями, цветами. Им были знакомы чувства, в том числе, безусловно, чувство прекрасного. В их жизни значимую роль играла песня: весёлая и лирическая, скоморошеская и хохмаческая, заунывная и баюкающая, песня заводилась всегда, на свадьбах и на привалах, при тяжёлой работе, в походах, за домашними хлопотами. Им очень нужна была песня, не могли наши предки не петь. Но из нашего далёка мы не слышим той песни, не находя никаких упоминаний об этой стороне их жизни в документах. Однако нет сомнений, что наши праотцы пели, смеялись задорным смехом, когда были молоды, влюблялись, обижались, боялись, мечтали, злились, смирялись. Искренне, всем сердцем молились. Обращаясь к Богу, просили у Него дарования счастья и избавления от бед. В архивных документах нет описаний чувств и душевных качеств, но есть их отражения. Чаще всего там запечатлено отчаяние: «по дворам скитаемся голы босы, помираем голодною смертию», или жадность: «хоть у меня уже имеются богатства, но ты бы меня государь ещё пожаловал, мне мало». Но отражена там и тяга к прекрасному, радость, стыд, отчаянье. Можно найти в архивах даже случайные истории о запоздалой любви. Как это всё возможно? В челобитные, в хроники происшествий включались тогда мельчайшие подробности, какие-то незначительные детали. Именно так в бесстрастный, сухой, канцелярский текст вкраплялось живое, человеческое, понятное и хорошо знакомое нам спустя столетия.

Каликинец, подросток Исайка Быков играл на гудочке. Мы бы никогда не узнали об этом, если бы в том же селе Каликино у Хрисанфа Покидова августовской ночью 1649 года не «покрали» со пчельника пчёл три улья «воровские люди неведомо кто». Наутро Хрисанфейко начал тех пчёл искать и нашел один улей «на поле за околицею в кусте». И под тем же кусточком нашли гудочек. «И тому де гудку выискался хозяин того ж села драгун Федоско Быков. А назвал иво своим тот де гудок сына иво Федоскова меньшева. А схоронил де он иво от иных товарищей кои с ним с тое пору пасли лошеди». При расспросе Исайко младший сын Федоски Быкова сказал, что «пасли де они лошеди в Преображениев день и пасучи играли в гудок и играв де он Исайко покинул иво под кустом». «А он де Исайко играл в тот гудок и назавтрее Преображеньива дни перед обедом (…) И у него де в тое пору лошеди побежали и он де иво покинул под кустом. А у пчел де он не бывал и их не крадывал».

Тут пчёлы нас мало интересуют, привлекает мальчик, которому поручили пасти лошадей. Кони смирны. Ему скучно сидеть без дела. Других забот нет, и он начинает играть на гудке – своеобразной примитивной средневековой скрипке. В летний день, за околицей родного села, под кустом, наверное, ракитовым, хотя не важно под каким. Кузнечики стрекочут, золотые шмели жужжат, рядом кони неторопливо переходят с места на место, а Исайка играет неведомую музыку. Прислушаемся или пофантазируем: альтовая До звучит в унисон монотонному гулу шмеля, дискантная соль – в терцию с жизнерадостной в любое время года синичкой. И вчера, в Преображенье, и сегодня, и потом ещё много-много дней звучит его гудочек, от того, что музыка живёт в Исайкиной голове и без всяких музыкальных инструментов. А потом мальчик вырастает. У него появляются другие заботы, и музыка затихает. И умолкает. Но ей же надо куда-то деваться. Ей же нужно звучать. И она мистическим образом поселяется в другой голове и долго живёт там, а потом опять уходит, когда ей становится холодно. И так бесконечно. Так она, кочуя, доходит до нас. Селится. Живёт. Уйдёт и останется после. И мы слышим Исайкину музыку. Она не неведомая. А когда к нам приходит письмо из прошлого, мы видим и самого Исайку в ту его жизненную пору, когда он ещё играл на гудочке…

Прошло полгода. После Рождества в том же селе Каликино опозорили девушку, дочь драгуна Афоньки Пономаря. Сосватали. Порука была. Выкуп «пять рублёв» был уплачен, «и людей добрых к себе в домишка свой призавал на свадьбу» Афанасий. А сваты из соседнего села Бухавого от драгуна Фёдора Головаста с Рождества Христова до «Крещеньева дни» договариваться о дне свадьбы не бывали. Афанасий пожаловался на обидчика государю, у которого, конечно, забот иных не водилось, кроме как драгунов