СВО XVII века. Историческое исследование - Илья Рыльщиков

А Фёдор ответил, что сына «на иво дочери не женит потому что та девка немая», но кто-то из свидетелей возразил, что «на зговоре де он девки смотрил и девка де не нема. Говорить умеет». Дело дошло до воеводского суда. Вызывались свидетели. Подтверждали, что девка не немая. Вроде бы стороны помирились. Значит, и свадьбу сыграли. Однако же сколько нервов это стоило девице, имени которой мы не узнаем. Она и на сватовство вышла ни жива, ни мертва. Ведь мужики-то в соседнем селе все злые, топорами секутся.

Плакала, наверное, потом в своей светлице. Молилась. Отец её дурой бранил, мать защищала. Ну, ничего. Всё ведь добром разрешилось, честным пирком да свадебкой. Подростки с рожками да гудочками тоже приходили, музыку играли…

Ещё одна история, подобно вспышке молнии в кромешной тьме прошлого осветила другой любопытный эпизод. Что тут вокруг да около ходить: блуд она осветила. За два месяца до сватовства в доме Афоньки Пономаря к буховскому архангельскому попу Томилке прибежала драгунская жена Авдотья Качанова и, отдышавшись, рассказала новость, что «сказывали де ей Овдотье села Ратчины драгуны Федотко Иванов да Мартынко Ильин были де те драгуны в гостях в селе Буховом у капрана у Офонасья Вещева. И у того де Офонасья те драгуны начевали. А Савелей де Каньшин в тое пору у Офонасья Вещева со вдовою Марьицею Офонасьивской женою Сергеива в бане один на один начевали. И те де драгуны просилися к Савелью Каньшину в баню. И он де их не пустил. А сказал де им что в бане тесно толь де одному мне место». Поп Томилище пошёл увещевать своих «заблудших овец» в компании с сельским драгунским начальством к вдове Марьице на двор. А в том дворе Марьица, её полюбовник Савелий, да капран Афанасий Вещий как раз готовились к молитве. Поп с товарищами пытались грешникам память (государев закон) прочитать. А Савелий Каншин «стал ево попа бранить и капрана Томилку Пересыпку Офонасей Вещей хотел топорком рубить. И ухватя де тое вдову Марьицу Савелей Каншин да капран Офонасей Вещей повели с ее вдовьена двора на двор к Офонасью Вещему». Поп с товарищами за ними, чтобы куда не сбежали. «И тот де Афонасей того попа Томила и сержанта и капрана бранивал всякия позорною лаею». Опять дело дошло до воеводского суда. Драгунская жена Авдотья Качанова, которой до всего было дело, сказывала: «Не ведаю ж сидели в бане или нет с вдовою Марьею Проскуряковою а то я от людей слышала тот смех на улице. И я про тот смех молвила Афонасьевой снохе Вешево стоючи у Вещево ворот как де у вас токое дела сделалась. И она мне Афонасьева сноха сказала а сделалась де то дела потому что чаели ей Марье Проскуряковой быть за ним за тем Савельем Канчиным». Так значит, это не блуд был, а любовь, причём побеждающая предубеждения. В этой картине все действующие лица живые, все характеры яркие – сейчас в кино таких не часто увидишь. Отметить хочется два момента: поговорку про тесную баню и оговорку всезнающей Авдотьи Качановой, которая услышала смех полюбовников от людей. Мы тоже слышим их смех: её, оживающий после вдовьего горя, и его, торжествующий. Видим трогательную заботу жениха о любимой, уязвляемой косыми взглядами блюстителей чужой нравственности, отмечаем помощь друга, любуемся на чопорных святош. Хотя попа Томилу тоже нужно понять: если все кому не лень начнут беспорядочно совокупляться в банях, что тогда будет? Нет, всё-таки там, в XVII веке, нравы были строгие, борьба велась с развратом, да со свободною любовью. И ведь не только священники выступали ревностными блюстителями нравов, но и воинские начальники и, конечно же, вечные кумушки, которым до всего было, есть и будет дело.

Обсуждая бриллиант русской литературы Нового времени «Житие протопопа Аввакума», специалисты различных областей гуманитарных наук нередко отмечают красоту языка этого произведения. На самом деле, в архивных документах XVII века такую же точно красоту можно, что называется, ложками хлебать. В «Житие…» главное не стилистика, язык – он там живой, но разговорный, а вопросы автора, знакомые нам по произведениям, к примеру, Льва Толстого и Фёдора Достоевского, однако заданные за 150 лет до их рождения. А что касается языка, то, изучая документы аввакумовской эпохи, удивляешься распространённости поговорок и иносказательных выражений. К примеру, разбойника под пыткой спрашивают о другом разбойнике: «Как давно ты его знаешь?» Следует ответ: «Многие годы хлеб-соль с ним вместе едали, когда жили за одним помещиком». Злодея-лиходея на дыбу поднимают, огнём прижигают, а он поговорками сыплет! Если дословно перевести эту фразу на неродственный русскому иностранный язык, не вдохнув в неё изначальный смысл, то при новом прочтении может сложиться впечатление, что речь идёт о гастрономической скудости рациона крепостных крестьян на Руси во времена царствования Алексея Михайловича или Михаила Фёдоровича. На самом деле, речь о том, что два разбойника знают друг друга, как облупленные, потому что вместе пуд соли съели. А пуд соли съесть на двоих это даже на десять лет многовато. Ага, для толкования иносказания в голову приходят другие подобные выражения. Они у нас на общей русской «подкорке». Хотя в настоящее время, к сожалению, связь с ней мы постепенно теряем. В середине XVII века образность языка была нормой.

Даже воевода, чья должность совмещала в себе все возможные функции власти, вынося судебный вердикт, то ли каламбурит и острословит, то ли изрекает Соломонову мудрость.

Расскажу про этот случай в суде. Добренские драгуны Марк Кирин, Иван Ильин и Кондрат Иванов пожаловались воеводе на драгуна Фёдора Кузьмина сына Мячина, что он с ними на зимней охоте «в вотчине на Бетюке» не поделился своей добычей: «Наделил нам Бог вместе четыре куницы да пуд меду да зайца и тот государь Фёдор мед с нами и с товарыщи поделил по жеребьям а в четырех куницах да в зайце нас холопов твоих заделил пая нам не дал». Правда, выяснилось, что в тот же совместный выезд троица жалобщиков, в свою очередь, не поделилась с Фёдором Мячиным частью добычи: куницей, лисицей да пчёлами. Фёдор не стал терпеть обиды и «изаграбил (…) насильством своим» тех куницу, да лисицу, вернее, шкурки этих зверей, убитых охотниками. Позже выяснилось, что Фёдор Мячин продал всю общую добычу, а деньги раздал всем товарищам на равные жребии. Воевода,