Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность - Марк Харрисон

оказывает никакого влияния на современный уровень доверия[321]. Если сложить вместе результаты этих исследований, окажется, что пагубное влияние политики коммунистов на уровень доверия легче выявить, чем пагубное влияние принудительных учреждений дореволюционной России.

Можно ли сказать, что советские лидеры, применяя методы, ослаблявшие доверие в обществе, делали это сознательно? Желали ли они формирования общества с низким уровнем доверия? Для автократического правителя общество с низким уровнем доверия между гражданами должно иметь то преимущество, что те, кто мог бы объединиться друг с другом для противостояния ему, вряд ли найдут друг друга, а если и найдут, то, вероятно, будут избегать друг друга, опасаясь нарваться на провокатора. Советские органы власти всегда проявляли готовность к созданию и распространению недоверия, сея раздоры во враждебных обществах и государствах при помощи необоснованных слухов, фальшивок и дезинформации. Есть искушение сделать вывод, что советская политика и институты целенаправленно создавали общество с низким уровнем доверия.

Но подобный вывод был бы слишком простым, потому что советское руководство ничего не смогло бы добиться без сотрудничества миллионов чиновников и членов партии. Как утверждает политолог Йорам Горлицкий, «какими бы ни были его недостатки, Советское государство демонстрировало слишком высокий уровень сотрудничества, чтобы его можно было просто списать на всепроникающее или всеобъемлющее недоверие»[322]. Хотя Советское государство могло бы добиться высокого уровня сотрудничества, используя принуждение и слежку для компенсации недостатка доверия, партийные лидеры вместе с тем осознавали, что доверие важно для успеха их проекта и для их собственного выживания. Горлицкий показывает, что в частном порядке они непрестанно говорили о доверии и о том, как его поддерживать. На публике они подчеркивали важность доверительных отношений между партией и народом. Эту концепцию высмеял драматург Бертольт Брехт после восстания берлинских рабочих в 1953 году: народ утратил доверие партии, сказал он, поэтому партия должна теперь «распустить народ и выбрать новый»[323].

Чтобы лучше понять основы сотрудничества в советской системе, некоторые ученые разработали концепцию «принудительного доверия», применяя ее к отношениям, основанным на лишении независимости (доверяй мне, потому что какой у тебя еще выбор?) или принудительном контроле (доверяй мне, потому что я знаю твои позорные тайны)[324]. Эта терминология уводит идею доверия слишком далеко от рассмотренных нами выше научных и повседневных значений. Отличительный признак «принудительного доверия» – принуждение, а не доверие[325]. Однако эта теория указывает на необходимость понять, как работает доверие среди людей с неравным статусом.

Статус, который имеет значение в данном контексте, – это ранг в иерархиях, характеризовавших формальные организации советского общества. Экономисты Альберт Бретон и Рональд Уинтроуб определяют иерархии как сочетание вертикальных отношений (между принципалом и агентом более низкого ранга) с горизонтальными отношениями (между агентами одинакового ранга). По их мнению, эффективность работы организации повышается, когда принципалы и агенты строят взаимное доверие по вертикали: работник, который верит, что начальство вознаградит и защитит его, с большей вероятностью будет работать на осуществление целей начальства и сообщит начальству, если эти цели окажутся под угрозой. Горизонтальное доверие, с другой стороны, плохо сказывается на производительности организации, поскольку работники, доверяющие друг другу, будут скорее защищать друг друга от начальства, чем сотрудничать для достижения его целей[326]. Таким образом, вертикальное и горизонтальное доверие, скорее всего, заменяют, а не дополняют друг друга[327].

В практическом плане эта глава посвящена массовой слежке за обществом. Массовая слежка была делом особой иерархической организации – советской тайной полиции и ее агентуры. Мы увидим, что вертикальное доверие было ключом к продуктивному сотрудничеству между КГБ и его информаторами. Вместе с тем причиной слежки КГБ было взаимное недоверие народа и правящей компартии. С одной стороны, партия держала народ в неведении и под тайным надзором. С другой стороны, те люди, у которых были сомнения в отношении партии и ее правления, осознавая слежку и опасаясь попасть под подозрение, держали свои сомнения при себе. Партия следовала конспиративным нормам, и народ поступал точно так же. В свою очередь, повсеместная замкнутость и подозрительность по отношению к другим осложняли надзор.

Читатель может задаться вопросом, есть ли в этой теме что-то особенное. В конце концов, у каждого государства есть враги, есть они и у либеральных демократий, и все государства занимаются контрразведкой. В каждой стране есть службы безопасности, которые практикуют слежку и вербуют информаторов[328]. Что отличало коммунистические государства, так это использование тайных осведомителей для наблюдения не только за небольшим числом подозреваемых в активной враждебности по отношению к правящим коммунистам, но и за куда большим числом «потенциальных» и даже «несознательных» врагов. Под наблюдением находились все, кто проявлял признаки несанкционированного отклонения от политических и общественных норм или высказывал несанкционированную критику политического или общественного строя СССР, хотя такое поведение вряд ли когда-либо было обусловлено прямыми указаниями иностранцев и скорее свидетельствовало об общем влиянии идей и ценностей, обозначенных как чуждые.

С этим было связано чрезвычайно широкое определение разведывательной деятельности, включавшее в себя не только выведывание секретов профессиональными шпионами, но и несанкционированное распространение любых взглядов и моделей поведения, которые могли нарушить социальный и политический порядок. В рамках этого исключительно всеобъемлющего определения практически любой человек мог оказаться шпионом. Если же шпионы могут оказаться где угодно, то вполне естественно, что ловля шпионов принимает форму массовой слежки[329].

Исключительно широкий размах советской контрразведки означал, что и число советских контрразведчиков было исключительно велико. Мы увидим, что число тайных осведомителей КГБ на два порядка превышало число информаторов ФБР в Штатах на том же этапе холодной войны.

Осведомители воздействовали на отношения между Советским государством и обществом двумя путями. Первый: они изменяли баланс информации в пользу государства, заблаговременно предупреждая о мелких проявлениях и действиях, которые могли стать предвестниками более значительных нарушений политического порядка. В результате государство обычно на шаг опережало граждан, упреждая или своевременно пресекая подобные тенденции. Примечательно, что информаторы смогли добиться этого именно потому, что, работая под прикрытием, они не говорили, что они – агенты государства. Они чаще были знакомыми – одноклассниками, коллегами, соседями, собутыльниками.

Отсюда логически вытекал второй вид воздействия осведомителей на отношения между государством и обществом. Хотя факты слежки подвергались строгой цензуре, в советском обществе, судя по всему, было широко распространено представление о том, что КГБ использует немало скрытых осведомителей, что эти люди стремятся использовать дружбу или заводить друзей, чтобы выдать других людей государству, и что нельзя быть уверенными в том, кто окажется осведомителем. Это привело к распространению страха перед осведомителями и ослаблению межличностного (или горизонтального) доверия.

Тайное наблюдение