«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

хорошее, без претензий и брани, жалуется лишь на дурной характер Катюши. Дорогой мой, будь крепок, увидимся с тобой. Маму вижу по ночам, во время этой поездки всю ночь видел ее как живую. После этого весь день был в каком-то странном состоянии. Нет, не верю я, что она жива. Я все время езжу по освобожденным от немцев районам и вижу, что делали эти проклятые звери со стариками и детьми. А мама ведь еврейка. Во мне все крепнет желание сменить перо на винтовку. Целую тебя крепко, Ва.

156

8 апреля 1942, [Москва]

8 апр. 42 г.

Дорогой мой и хороший, пишу тебе из Москвы. Здесь нахожусь уже несколько дней. Завтра уезжаю в Чистополь. Получил творческий отпуск на 2 месяца – с 10 апреля по 10 июня. Правда, был предупрежден, что в случае необходимости вызовут меня телеграммой. Настроен, как понимаешь, хорошо, очень доволен, прямо как мальчишка. Приезд в Москву произвел на меня огромное впечатление – город, улицы, бульвары, все словно родные близкие лица. Ходил и радовался. Из друзей своих застал здесь Богословского и Фраермана. Удалось кое-что сделать «в рассуждении» поправки материальных дел – заключил договор на издание маленькой книжечки фронтовых очерков и рассказов[338]. Высылаю тебе сегодня деньги. Одновременно посылаю деньги Гале. Получил от нее письмо. Она, между прочим, пишет, что нашелся Виктор[339]. Он был ранен, лежал в госпитале, теперь снова на фронте. Рад за нее, это ей, между прочим, и матер〈иальные〉 дела поправит – вышлет ей копию аттестата.

Как ты живешь, мой дорогой? Жен〈ни〉 Генрих〈овна〉 ходила к Суховой, та обещала сделать все возможное для вызова твоего.

Арбатская квартира в порядке[340]. Должен, однако, сказать тебе, что, по моему мнению, тебе не нужно спешить с возвращением в Москву. Лучше бы пожить в Самарканде еще несколько месяцев. Очень уж тебе здесь нелегко будет. Наиболее целесообразно начать все переезды летом, вот когда вернусь из отпуска в Москву. Ты мне пиши на адрес улицы Герцена, а Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 перешлет мне[341]. Впрочем, думаю, что одно или два письма можешь написать непосредственно на Чистополь – ул. Бебеля, 73[342]. Они ведь ходят теперь не так уж долго и сумеют обернуться по этому маршруту. В квартире у нас очень холодно, Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 сильно ослабела. Я за дни пребывания здесь почти нигде не был, только к Фраерману заскочил – редактор на меня навалил большую работу, сидел и корпел над ней дни и ночи. Впрочем, это не плохо, так как в редакции сравнительно тепло, да и кормили меня здесь кашкой. Я-то ведь избаловался на фронтовых харчах. В Чистополе буду работать над повестью, хочется написать что-нибудь хорошее, настоящее. Надеюсь, что удастся кое-что сделать. Чувствую я себя физически довольно посредственно, утомлен, кашляю сильно, застудил себе нутро при полетах по фронту на открытых самолетах. С сердцем как будто не плохо, помогает мне, что сильно похудел (потерял 17 кило), теперь легко вхожу на четвертый и пятый этаж. Курю много. На ул. Герцена часто заходит Щеглов, спрашивает о тебе. Зашел бы к нему, да времени нет, сидел и писал все время. Положение мое в редакции хорошее – начал я, как помнишь, плохо, но теперь мою работу ценят и меня уважают[343]. Между прочим, отпуск этот получил я единственный из всех военных журналистов. Причем не просил его, а дан он мне по инициативе редакции[344]. Дорогой мой, пиши мне! Как бы мне хотелось видеть тебя, как беспокоюсь о тебе, но верю, увидимся и будем жить под одной крышей в мирное время, сажать цветы и гулять по лесу. Целую тебя крепко, крепко, твой Вася.

Спрашивал, могу ли выхлопотать тебе вызов от своего имени, – говорят, что невозможно.

157

10 апреля 1942, [Москва]

Дорогой мой, послал тебе вчера большое письмо и 500 р. Сегодня уезжаю в Чистополь. Пиши мне на Москву, а первое письмо можешь на Чистополь, т. к. пробуду там около 2 месяцев. Получил от Гали письмо злое, с претензиями. Бог с ней, она ведь измотана здорово. Я тебе не советую теперь рваться в Москву, жизнь будет очень нелегкой. Вот вернусь из Чистополя, спишемся окончательно. Пиши мне чаще, дорогой мой.

Крепко целую тебя, люблю,

твой сын Вася.

10 апр. 42 г.

158

[Конец апреля 1942, Чистополь]

Дорогой мой, добрался я до Чистополя. Добирался с великими трудами и приключеньями. Когда приехал в Казань, было самое критическое время – распутица, самолеты не летели, сани не ехали, подводы тоже. Кама еще стояла во льду. Решился я идти пешком, иначе хоть обратно в Москву. Дорога была нелегкой, 140 километров по размытой, грязной дороге. Дошел на четвертый день. Устал, конечно, крепко, ноги себе основательно сбил. Теперь эту дорогу вспоминаю с удовольствием – шел полями, тепло, а кругом еще снег, и очень ярко светит апрельское солнце, и жаворонки поют. Шел в компании камских матросов, спешивших в затоны к началу навигации. В общем, путешествие запоминающееся. Приключенья у меня были печальные – в Казани у меня вытащили все деньги, было их 2500 р., так что в Чистополь я явился с 2 рублями. Кроме того, из мешка моего крысы вытащили все съедобное, включая кило ванильных сухарей, которые я вез в качестве гостинца. В общем, пришел дурак дураком. Но ты, конечно, понимаешь, все это, в общем, пустяки. Написал я в Москву с просьбой прислать мне денег, вероятно, в середине мая чего-нибудь получу. Пробуду здесь весь май, если, конечно, редактору не вздумается вызвать меня раньше срока.

Дорогой мой, Люсю застал здесь в печальном состоянии, она из самой толстой сейчас превратилась в самую худую – совершенный скелет, можешь себе представить, если она в шубе и галошах, словом, во всей зимней амуниции весит 46 кило. Пойду с ней к врачу, трудно представить, чтобы такого истощения можно было достичь без какой-то серьезной болезни. Но ободряет меня несколько, что при всем этом самочувствие у нее неплохое. Правда, это у нее связано с подъемом нервным после моего приезда. Комиссия медицинская дала ей инвалидность второй группы. Это, конечно, освобождает ее от работ в колхозе.

Жизнь здесь дорогая, но базары богатые – есть молоко, масло, яйца. Словом, пока жить можно. Дети здоровы. Миша доучился до восьмого класса, оставил школу и поступил шофером в автоколонну, возит зерно из колхозов. Работает он по 14–16 часов, приходит домой весь в масле и грязи, я не верю – неужели этот спокойный, плечистый рабочий парень еще год назад капризничал, когда вокруг него приплясывала Женя Генриховна.