Красный код - Алексей Викторович Вязовский

и языкастый уже уговаривал их спуститься, прокатиться, вечер-то какой, море-то какое, а компания приличная, вон, командиры Красной Армии, культурные люди, один прибыл из самой Москвы. Сталина видел!

Это тезка разболтал морячкам уже. Да еще и приврал по Иосифовича Виссарионыча. Или это Пана экспромт?

Три пары глаз внимательно на меня уставились и видимо я прошел фейс-контроль.

Уговорили. Катер подвалил к соседней пристани, и девушкам, повизгивающим и цепляющимся за руки, мы помогли перебраться на борт — со смехом, с суетой, с шутливой галантностью. Пан подавал руку блондинке, Сверчков — мелкой, а я голубоглазой. Морячки суетились, вынесли раскладной столик, быстро накрыли его. Нехитрая закуска, наша водка, нашлась и бутылка молдавского вина для барышень.

— Ну, братцы, а делить-то как? — тихо озадачился тезка, когда дамы ушли мыть руки вниз. — Нас пятеро, а барышень трое. Не сходится арифметика.

— А по-флотски! — подмигнул Пан. — Кто смел, тот и съел! Ты, сухопутный, не суетись, девчонки сами выберут, тут наш номер третий.

Второй из морячков нырнул в каютку и вынес патефон — старенький, с раструбом, — поставил на ящик, покрутил ручку, опустил иглу. Зашипело, и над водой, над тарахтящим катером, над смеющейся компанией поплыла музыка.

И меня как ударило.

Та самая мелодия. Тот самый мотив, что мы играли с Ольгой в четыре руки на её стареньком «Беккере», в тот вечер, когда всё началось между нами, — я узнал его с первых тактов, и внутри всё оборвалось. Ольга. Рыжие волосы, тихая квартира на Полянке, её руки на клавишах, её смех, её тепло. Женщина, которую я бросил, не простившись. Дойдет ли письмо? Простит ли? Она сейчас там, за тысячу вёрст, одна, не знает, жив ли я, ждёт или уже похоронила… А я тут, на катере, под ту же музыку, с чужими девушками, с водкой, с новым чужим именем. Меня захлестнуло стыдом и тоской так, что перехватило горло, и веселье вокруг вдруг стало далёким, ненастоящим.

* * *

Как отошли подальше от берега, за мол, волнение усилилось. Не шторм, конечно, так, свежая зыбь, — но катерок стало ощутимо качать, поднимать на волне и ронять, поднимать и ронять, и вот тут моё нутро, разомлевшее от водки и сытости, вдруг взбунтовалось. К горлу подкатило, во рту стало кисло, лоб покрылся холодной испариной. В углу зрения не замедлило выскочить издевательское:

Эффект: «Морская болезнь» (лёгкая).

— Тошнота, координация снижена. Накладывается на «Лёгкое опьянение».

Проходит при адаптации либо на суше.

Только этого не хватало. Опьянение плюс качка — гремучая смесь, и я с ужасом представил, как блюю за борт на глазах у всей чесной компании в первый же вечер. Позорище. Командир Ковалёв, гроза румынской границы, травит харчи, не отойдя от берега. Я вцепился в борт, задышал ровно, глубоко, уставился на далёкий неподвижный горизонт — где-то читал, что так легче, — и потихоньку отпустило, отступило, улеглось. Держись, сухопутная твоя душа!

Морячки между тем чувствовали себя как дома — качка им была нипочём. Они сноровисто разлили ещё, притащили откуда-то скамеечки, раскладные табуреты, устроили на палубе целое застолье. Кто-то сменил пластинку на патефоне, и над водой поплыло другое — протяжное, морское, старое: «Раскинулось море широко». Девушки подхватили, запели вполголоса, вразнобой, но душевно, и песня эта, тягучая, про кочегара, что умер в чужом море, легла на вечер, на стальную воду, на закат так, что защемило.

Голубоглазая присела рядом со мной на скамейку, куталась в наброшенный кем-то бушлат. Вблизи она была ещё необычнее: белейшая кожа, синеватый отлив тяжёлых тёмных волос, яркий рот, и голубые глаза смотрели прямо, спокойно, изучающе.

— Зоя, — сказала она просто.

— Николай, — назвался я чужим именем, уже привычно.

— А чего вы такой невесёлый, Николай? — спросила она, склонив голову. — Все гуляют, а вы сидите как в воду опущенный. На таком-то празднике жизни…

Не рассказывать же ей про дебафы, про тошноту, про мёртвого командира, про Ольгу и чужое имя. Я усмехнулся, кивнул на море.

— Да вот, к морю не привыкну никак. Сухопутный я человек. Качает — а мне непривычно.

— Первый раз на море, что ли? — удивилась она.

— Первый, — честно признался я.

— Надо же. — Она разглядывала меня с любопытством. — А правда, что говорят, будто вы Сталина видели? Пантелей говорил.

— Наврал он, — я мотнул головой. — Присочинил для красного словца. Не видал я Сталина.

— А Ворошилова?

— И Ворошилова не имел возможности лицезреть. Не мой уровень, Зоя. Я командир взвода, где мне до вождей.

Она засмеялась — негромко, тепло.

— А могли бы и соврать. Кто б проверил? Девушкам-то приятно, что рядом герой, который вождей видал.

— Мог бы, — согласился я и внимательно посмотрел на неё. — Только вы, мне кажется, враньё сразу раскусите. Умная вы и глубокая, Зоя, это видно. Соврал бы — вы бы поняли, и весь интерес ко мне пропал бы.

Это была лесть, заход с козырей, — но и не совсем лесть. Она и правда смотрела так, будто видела насквозь. Зоя чуть приподняла бровь, взглянула на меня с новым, неподдельным интересом.

— Ишь ты. — Она усмехнулась. — А ведь верно. У меня обычно как: парень начинает хвост распускать, петушиться, заливать — и всё, скучно, видно же за версту. А вы вон какой — загадочный, грустный, вождей не видали и не хвалитесь. Редкий экземпляр.

Она замолчала. Надо сокращать дистанцию

— Давай на ты, Зоя? Тебе сколько лет?

— Давай. А про возраст спрашивать дам некультурно!

О как… Отбрила.

— Это только тех дам, которые вышли из возраста — пошутил я.

Зая улыбнулась, покачала головой.

— Тебе бы не в краскомы, а в репортеры. Языкастый!

Кто-то провозгласил очередной тост — за море, за красивых девушек, за Красную Армию, — мы чокнулись, выпили. Один из морячков, разохотившись, вытащил снасти — короткие удочки, леску с крючками, — и, нацепив наживку, забросил прямо с борта.

— Сейчас кефали надёргаем! — пообещал он азартно. — Или окуня. У нас и мангал забортовой есть, и дровишки. Пожарим — пальчики оближете. Свежайшая, прямо из моря на угли!

Веселье потекло дальше, а мы с Зоей потихоньку выбрались из общей кучи и перебрались на нос катера, где было тише, только ветер и плеск, и разговорились по-настоящему.

Оказалось, Зоя — художница. Пишет декорации при кинофабрике, той