Красный код - Алексей Викторович Вязовский

Мне бы, по-хорошему, отступить, увести Зою, не связываться. Но что-то во мне — то ли остатки хмеля, то ли злой азарт, то ли давно копившееся желание проверить наконец в деле эту самую «самооборону без оружия», с которой я начал ветку развития, — толкнуло вперёд.

— Краском⁈ — морячок сжал кулаки, выплюнул потухшую папиросу мне на сапоги — Нашел себе девку на ночь?

Общались мы громко, в окнах дома-колодца появились лица.

— Ты бы полегче с барышней, морячок, — сказал я, заступая между ним и Зоей. — Она ясно сказала: иди проспись. Или я помогу тебе сделать баиньки.

Он оторопел на секунду — не ждал, что сухопутный вякнет, — а потом побагровел.

— Чего-о? Ты кому это, шкет? — Он навис надо мной, тыча пальцем. — Да я тебя, кубарика, одной левой в асфальт закатаю! А ну пшёл отсюда, покуда цел, и бабу мою не трожь!

— Не твоя она, ты ж слышал.

Двор продолжал оживать. Такое развлечение… В окнах галерей вспыхивал свет, отдёргивались занавески, высовывались головы — в халатах, в бигудях, — и над двором понёсся тот самый одесский аккомпанемент, без которого тут ни одна свара не обходится.

— Тю, шо там такое?

— Та Гришка-биндюжник опять до Зойки прикопался!

— Он уже не биндюжник, на судне ходет

— Мадам Каплан, зовите Абрашу, шо ж это делается, зараз убьют человека, позор нашему дому!

— Ой, командирчика жалко, молоденький такой, бледненький, шо ж он лезет на этого бугая!

— А ты не свисти под руку, дай людям культурно подраться!

Гриша размахнулся — широко, тяжело, как бьют портовые, вкладывая всю тушу. Будь я прежним, снёс бы он мне голову. Но тело Ивана отреагировало само, а поверх легла ачивка: «Самооборона без оружия» щёлкнула в голове схемой, мгновенной подсказкой, и я не отшатнулся, а поднырнул под кулак, ушёл с линии удара — он просвистел над ухом, а бухой Гриша по инерции провалился вперёд.

Я поймал его руку, крутанул — не силой, а рычагом, как подсказала система, — и здоровенный морячок, к собственному изумлению, крякнув, полетел через бедро и грохнулся спиной о булыжник двора. Копчиком.

Двор ахнул.

— Вы гляньте! Гляньте, шо делается! Командирчик-то его приложил!

— Ах ты ж мать честная! Не надо Абрашу, тут и без него весело!

Гриша взревел, вскочил — быстрее, чем я ждал от такой туши, — и попёр снова, уже осторожнее, набычившись, выставив кулаки. Мы закружили. Он ударил — я блокировал, ушёл, поймал момент и сам, коротко, зло, врезал ему в корпус, под дых, а следом подсечкой снова свалил на землю. Приём, был другой, тело слушалось, схема работала, и с каждым удачным движением внутри крепла злая, азартная уверенность.

Мягко звякнуло в углу зрения:

Навык «Самооборона без оружия» повышен до уровня 2.

Опыт боевого применения засчитан.

И почти сразу следом:

Общий уровень повышен: Иван («Алекс») — уровень 5.

Пятый уровень! Прямо посреди драки, во дворе-колодце, под причитания одесских кумушек. Я едва не расхохотался.

Но Гриша уже поднимался снова — и на этот раз в его глазах, кроме злобы, была муть отчаяния и уязвленной гордости, а рука полезла за голенище сапога. Блеснуло. Нож — короткий, обоюдоострый — и двор ахнул уже по-другому, испуганно.

— Ой, нож! Убивают!

— Гришка, дурак, брось перо, посодют!

— Милицию, милицию зовите!

Гриша, тяжело дыша, набычившись, пошёл на меня с ножом, низко, умело держа лезвие, — и весёлая драка кончилась. Шкала риска скакнула до 4, но 5-ки почему-то не дошла. Система пока не видела критической ситуации. Биндюжник — это вам не по сталинским подвалам лазить.

И тут над двором раскатился свист. Резкий, заливистый, милицейский — тот самый, от которого у всякого, кто не в ладах с законом, ноги сами несут прочь.

— Милиция-а!

— Атас, Гришка! Заметут в мусорню! Тикай!

А тут, оказывается, у морячка есть болельщики…

Эффект был мгновенный. Гриша, только что грозно наступавший с ножом, разом переменился в лице — хмель будто выдуло, осталась одна трезвая, животная тревога. Одно дело — поучить конкурентна кулаками, и совсем другое — напасться с пером в руке на командира Красной Армии. Это уже не пятнадцать суток, это статья, это срок. Он торопливо сунул нож за голенище и, пригибаясь, ходко порысил в темноту, в подворотню, только его и видели.

Я стоял, переводя дух, ещё на взводе, готовый к продолжению, — а продолжения не было. Двор похохатывал, галдел, обсуждал. Свист повторился, уже лениво, и из-под арки, шаркая, вышел его источник.

Дворник!

Немолодой, в фартуке, с метлой в одной руке и свистком в другой, который на весь этот тарарам вышел навести порядок. И, не мудрствуя, дунул в свисток, как делал, поди, не раз при всякой дворовой сваре. Никакой милиции, зачем их тревожить…

— Ходют, понимаешь, дерутся, ножами машут, — заворчал он, оглядывая двор и меня. — А людям спать! Тут вам не биндюжная, тут приличные жильцы. А ну расходись, кому сказано! И вы, товарищ командир, шли бы отсюда подобру, нечего тут.

Двор грохнул хохотом.

— Абрам Соломоныч, да вы герой! Одним свистком всех разогнали!

— Так это ж наша новая милица, околоточный! Гроза портовых!

Я и сам не удержался, засмеялся — от отпустившего напряжения, от нелепости всего этого. Здоровенный Гриша с ножом удрал от старика с метлой. Вот это финал. Хорошо, что дворник, а не милиция, — с милицией пришлось бы объясняться, показывать документы, «товарищ пройдемте», а мне это было нужно как рыбе зонтик.

Зоя, всё это время молча стоявшая у стены, подошла ко мне. В свете фонаря лицо её было бледным, но глаза — живыми, и смотрела она на меня уже совсем не так, как на катере.

— Ты как? — спросила она. — Цел?

— Цел, — я усмехнулся, потирая костяшки. — Твой Гриша больше метлы испугался, чем меня.

— Он не мой, — тихо и твёрдо сказала она. И, помолчав, добавила, разглядывая меня: — А ты, оказывается, не такой уж сухопутный. И не такой уж грустный мальчик, каким прикинулся на катере. Ловко ты его. Где это командиров так учат?

Что-то в её голосе кольнуло — не подозрение даже, а внимание, цепкое, профессиональное, так художники подмечают несоответствия. Она видела, как я двигался, и это не вязалось с образом тихого невесёлого паренька, что не пьёт и вождей не видал.

—