Красный код - Алексей Викторович Вязовский

— Значит, не пойдут?

— Я бы так не сказал. — Литвинов дёрнул щекой. — Я бы сказал: не пойдут, пока не убедятся, что им за это ничего не будет. А убеждаются они, товарищ Сталин, каждый месяц. Париж вял, Лондон торгуется. Рано или поздно они это проверят все на деле. Какой-то инцидент будет.

— Рано или поздно, — повторил Сталин. — Эта очень удобная формула, товарищ Литвинов. Под нэё можно падвэрстать всё.

Народный комиссар промолчал.

— Товарищ Берзин?

Начальник Разведупра ответил сразу, коротко, будто эту справку держал в голове наготове.

— По нашим данным: рейхсвер растёт, товарищ Сталин. Скрытое развёртывание идёт полным ходом — под видом полиции, спортивных обществ, отрядов СС. Готовятся кадры, накапливается унтер-офицерский состав, разворачивается промышленность. Авиация формируется открыто, вопреки запрету, и они этого почти не скрывают. — Он помолчал. — Но развернуть массовую армию — дело не месяцев. Это годы. Мы оцениваем, что к серьёзной войне они будут готовы к тридцать восьмому — сороковому.

— Я спрашиваю нэ о войне. Я спрашиваю об аб’явлении.

— Об объявлении, — Берзин чуть нахмурился, — сведений у нас нет.

— Совсем?

— Совсем, товарищ Сталин. Ни от резидентуры, ни от источников в военных кругах. Такое решение принимается узким кругом, а круг у Гитлера… — он поискал слово, — плотный.

Сталин остановился у стола. Ладонь его лежала на каких-то бумагах, и я знал, на каких. Он их не поднял и не показал.

— Можэт нам прекратить поставки нефти и зерна в Германию?

Все с удивлением посмотрели на вождя.

— Но тогда Гитлер прекратит переговоры по кредитам и станкам — возразил Артузов — Товарищ Сталин, у вас есть какие-то сведения насчет Версаля?

— У меня есть свои источники, — сказал он спокойно. — Информацию хачу проверить.

Надо было видеть лица! Не любопытство даже, а мгновенный профессиональный расчёт. У Хозяина есть канал мимо нас. Мимо НКИД, мимо Разведупра, мимо всех. Чей? Откуда? И почему он говорит об этом вслух?

Литвинов надел очки — медленно, чтобы выиграть время.

— Товарищ Сталин, если позволите. Если такие сведения действительно имеются… это меняет все расчёты по срокам наших переговоров. И довольно существенно.

— Именно, — сказал Сталин.

Артузов положил карандаш.

— Разрешите вопрос, товарищ Сталин.

— Спрашивайте.

— Насколько надёжен источник? — Артузов смотрел прямо, и в мягком его лице не было ничего мягкого. — Мы можем его перепроверить? Понимаете, при работе по германскому направлению нас регулярно пытаются кормить. Дезинформация — их обычный инструмент, и качественная. Если я буду знать хотя бы категорию источника, я смогу выстроить проверку правильно.

Сталин посмотрел на него — долго, с той самой тяжестью, от которой во сне у меня похолодело под ложечкой, хоть смотрел он и не на меня.

И не ответил.

Артузов выдержал взгляд секунду, потом кивнул сам себе и снова взялся за карандаш.

— Понял, товарищ Сталин.

— Вот и харашо, что поняли. — Сталин наконец сел, подвинул к себе пепельницу, стал выбивать погасшую трубку. — Значит, так, товарищи. На следующей неделе жду от вас точных свэдений. Не рассуждений! Мнэ надо понять позицию Гитлера.

Он поднял глаза.

— Если он пойдёт на разрыв Версаля — открыто, в марте или апреле, — это меняет всё положение в Европе. Всю расстановку. И тогда многое, что мы с вами планируем на пять лет, придётся планировать на два. Ви это понимаете?

— Понимаем, товарищ Сталин, — за всех ответил Литвинов.

— Идите.

Они поднимались, собирали бумаги, а Сталин сидел, не глядя на них, и ладонь его так и лежала поверх листа, который он никому не показал.

Дверь закрылась. Дым слоился под потолком.

И всё погасло.

* * *

Я лежал в темноте казарменной комнаты и не мог понять, где я и кто я.

Сначала — потолок. Опять он, как в ту первую ночь у Синелобовых, только этот был низкий, белёный, с косыми тенями от уличного фонаря, пробивавшегося сквозь незанавешенное окно. Снова пахло сапожной ваксой, хлоркой. Где-то в темноте кто-то ровно, обстоятельно храпел.

Голова гудела. Не болела — именно вибрировала, как трансформаторная будка, и в этом гуле ещё доплывали обрывки: зелёное сукно, слоистый дым, тихий голос с тягучим акцентом и трое за столом, которых огорошили вопросом.

Одесса. Штабное общежитие. Я — Николай Ковалёв. Который на самом деле бета-тестер Алексей Рублев. Нет, не потомок того знаменитого живописца, однофамилец.

Я сел на койке, спустил босые ноги на холодный крашеный пол и потёр лицо ладонями. Спал я, судя по всему, часа четыре, часть сна просидел в чужом кабинете.

Значит, вот как… Сталин запустил мое письмо в работу, собрал совещание. Выясняет — правда ли. Дал своим неделю все разузнать.

Я вызвал интерфейс — по привычке, чтобы зафиксировать, — и наговорил в конвертик короткий репорт: сон, состав участников, суть. Отправил в пустоту.

Часы на тумбочке соседа показывали без четверти шесть.

И тут за окном, во дворе, ударил горн. «Ту-ту-Ту-ту!»

И следом по коридору раскатился голос, поставленный так, что его было слышно, наверное, на бульваре:

— Па-адъё-ом! Строиться на физзарядку, форма — по пояс!

Соседняя казарма с комендантной ротой взорвалась. Заскрипели койки, кто-то застонал, кто-то матюгнулся вполголоса, и через минуту по коридору уже метались люди в исподнем, ища портянки, натягивая галифе, застревая головой в нательных рубахах. Я вскочил вместе со всеми — «Строевая выучка» щёлкнула в голове, подсказала руками, что и в каком порядке, — и уже через пару минут стоял, обтираясь холодной водой над жестяной раковиной в умывальной комнате, локоть к локтю с чужими мокрыми спинами.

Ко мне подошел усатый старшина, спросил побегу ли я со всеми на физзарядку.

— Обязательно!

Сила и скорость сами себя не прокачают. И как говорится, пока мы спим, наши враги апают уровни.

Вода была ледяная. Гул в голове от неё отступил и спрятался куда-то за уши.

Во дворе штаба нас построили по росту в две шеренги. Комендантский взвод в основном — молодые, стриженые, розовые от холода молодые красноармейцы, — а с краю пристроились мы, приезжие: я, ещё один краском из командирского общежития.

Перед строем прохаживался другой старшина. Крепкий, коренастый, с обветренным лицом и той особой старшинской выправкой, при которой человек как будто состоит из одних углов. Голос у него