Красный код - Алексей Викторович Вязовский

тряпице, пучок зелёного лука, пара варёных яиц, круто посоленных. Я достал свой сухой паёк, выданный в штабе, — консервы, галеты. Сложили всё вместе, по-солдатски, в общий кон. Пили воду из фляжки Петро, своей я не обзавелся. Как еще и много чем. Например, саперной лопаткой, биноклем, противогазом…

Ели молча, обстоятельно, макая лук в соль, отрезая сало тонкими ломтями складным ножом. Ящик рации я поставил рядом, у ноги, придерживая локтем, — привычка уже въелась. Петро жевал, щурился на воду, был непривычно тих — видно, устал крутить баранку.

— Слышь, Петро, — спросил я, кивнув на дальний берег. — А спокойно тут вообще? Граница же рядом.

— Та спокийно, — он махнул салом. — У нас тихо. Це не тридцятий рик, коли банди по плавнях сидили, контрабанда, стрилянина. Зараз усе перекрито. — Он понизил голос, будто нас кто-то мог услышать в пустой степи. — Тут прикордонники ходять, застава недалеко. Могут документи спитать. Дило звичне.

Я кивнул, отложил это в памяти. Пограничники. Ещё одна публика, перед которой нельзя проколоться. Хотя командирская форма и бумаги Ковалёва пока открывали все двери — глядишь, откроют и эту. С погранцами надо дружить…

Доели, Петро собрал крошки в кулак, кинул птицам, старательно свернул тряпицу. Еще напились тёплой воды на дорожку. Водитель с сожалением поглядел на протоку — видно, охота была искупаться, — но при командире не решился, только сполоснул лицо и шею, крякая от удовольствия.

— Ну, поихали, — вздохнул он. — До темна б доихати.

Сели, тронулись. И вот тут-то, едва мы выбрались обратно на дорогу и отъехали от лимана с полверсты, оно и случилось.

Спереди слева грохнуло — коротко, гулко, как выстрел, — и полуторку резко повело в сторону, потащило к обочине. Я на нервяке рванул Наган из кобуры, активировал Тихий шаг, Звериное чутье. Остро пожалел, что не взял Стрелковую подготовку. Как мне сейчас поможет Рукопашный бой, если на нас устроили засаду⁈

Петро выматерился, навалился на руль, вцепился, тормозя и сбрасывая ход. Машина, вихляя, проскакала по колдобинам и стала, осев на левый бок, будто устало подломив «ногу».

Было тихо, никто в нас не стрелял.

— Наскочили на шось, — мрачно констатировал Петро. — Ото ж я казав — дороги, бодай им.

Потом водитель увидел Наган в моей руке, удивился:

— Вы шо⁈

— Думал нападение

— Да ни, колесо пробили.

Мы вылезли. Переднее левое колесо сидело на ободе, покрышка расплылась в стороны бесформенным чёрным блином, и из неё, шипя уже почти неслышно, выходил последний воздух.

— Далеко ещё? — спросил я, убирая Наган.

— Та верст двадцять, може двадцять пять, — Петро присел на корточки, потыкал в мёртвую резину. — На ободи не доидемо, обид загубим. Треба миняти. Ех… — Он поскрёб затылок, сдвинув пилотку на лоб. — Ну шо, командире, поможете? Одному тут пупа рвати до вечора.

— Показывай, — сказал я, снимая гимнастёрку и вешая её на борт. Ящик рации я поставил тут же, в тени под кабиной, на виду. — Что делать-то?

Работа предстояла долгая и грязная, но, слава богу, не бортовать камеру в поле, а просто сменить колесо на запасное, в сборе.

— Стий, командире, не гарячкуй, — осадил меня Петро, когда я сунулся было к домкрату. — Усе по порядку, а то без ниг останемось. Сперш — щоб не поихала.

Он деловито подобрал два увесистых камня, подсунул их под задние колёса, спереди и сзади, — чтоб полуторку не покатило, пока возимся. Только потом достал из-под сиденья инструмент: винтовой домкрат, кривой ключ-баллонник, обрезок толстой доски. И первым делом — не поднимать. Первым делом насадил ключ на гайки пробитого колеса, пока оно ещё твёрдо стояло на земле.

— Отак. Поки на земли стоить — вона не крутиться, гайку й зирвеш, — пояснил он, наваливаясь. — А пидиймеш, повисне — колесо за ключем крутитися буде, як дурне, и хоч ти лусни. Наваливайсь, командире.

Гайки сидели насмерть — закисли от грязи и дождей. Мы навалились на ключ вдвоём, в четыре руки, всем весом, упираясь ногами в землю. Первая поддалась с визгом, будто нехотя выругавшись. За ней вторая, третья, пока все не стронулись с места — не отвернули до конца, а только сорвали, самую малость. Пот заливал глаза, мошкара с лимана лезла в лицо, в рот, липла к потной коже. Петро сопел, чертыхался на своём суржике, поминал недобрым словом и дорогу, и завод, и того конструктора, что «гайки таки придумав, шоб чесний чоловик мучився».

Вот теперь — домкрат. Петро подложил под его пятку тот самый обрезок доски — «а то в землю пиде, гэть по саму шапку», — подсунул под ось, закрутил рукоятку. Медленно, с натугой, лязгая железом, подломленный угол машины пополз вверх, пока пробитое колесо не оторвалось от земли и не повисло, чуть покачиваясь. Отвернули сорванные гайки уже легко, пальцами, стащили тяжеленное колесо — грузовое, литое, зараза, я и не думал, что оно такое неподъёмное, — отвалили в сторону.

Петро подкатил запаску. Насадили на шпильки, наживили гайки от руки, крест-накрест. Опустили домкрат — и вот теперь, когда колесо снова уперлось в землю и держалось намертво, дотянули ключом до отказа, тоже накрест, чтоб «ривно село, а то бити буде».

— Оце й усе, — Петро распрямился, кряхтя, вытер руки пучком травы. — А камеру в парк довезем, там заварю, як положено. У мене вулканизатор є, сира гума, вся приспособа.

Опустили дырявое колесо в кузов, к прочему скарбу. Я разогнулся, чувствуя, как ноет надорванная поездом спина, оглядел чёрные от грязи руки. И в углу зрения мягко всплыло:

Освоен практический навык: полевой ремонт автотранспорта (начальный уровень).

Самостоятельная замена колеса выполнена по правилам.

Незначительный бонус к взаимодействию с младшим командным и рядовым составом («рукастый командир — свой командир»).

Я усмехнулся. Свой командир, ачивка к репе с рядовым составом. Пригодится во взводе.

— Ну, командире, — Петро глядел на меня уже иначе, с уважением, вытирая руки пучком травы, — а ви хват. Другой командир стояв би збоку, покрикував, а ви — ось, в грязи по ликоть. Такого хлопци поважати будуть.

— Поехали, Петро. До темна, ты говорил.

Умылись в протоке, отскребли как могли резиновую грязь. Я натянул гимнастёрку на мокрое тело, поставил рацию обратно в кабину, между колен. Тронулись.

И степь наконец начала меняться. Ушла сухая полынная гладь, пошла земля посырее,