Красный код - Алексей Викторович Вязовский

лампы, чтобы она вообще ожила; анод — «рабочее» высокое напряжение, на котором она делает свою работу. Без накала лампа холодная и мёртвая; без анода — тёплая, но бесполезная.

— А по весу как, товарищ командир?

— Со всем хозяйством, с батареями, с антенной — двадцать шесть кило с гаком.

Да… Тащить эту гробину будет сложно…

Гуляев усмехнулся в усы, поняв мои сомнения.

— Мощность десять ватт, Дальность — днем до 100 километров, ночью, когда эфир чище, до тысячи километров, если антенну на дерево повыше закинешь. Тут написано, что такая дальность достигается через отражение ионосферы — командир разведчасти поводил пальцем в книжечке-инструкции — Нет, ну надо же до чего прогресс дошел… Скоро будем звонить голосом на другой континент!

В углу зрения бесшумно всплыло:

Получен предмет: радиостанция переносная (обр. 1935 г., мастерские Разведупра).

Диапазон: коротковолновый, три поддиапазона. Режим: только телеграфный (ключ), голосовая связь не предусмотрена.

Питание: сухие батареи (комплект + резерв), ручной индуктор.

Дальность связи: до 1000 км (ночь), до 100 км (день) — при благоприятных условиях.

Вес комплекта: 26,4 кг.

Статус: секретно, единичный образец. Учтено по описи войсковой части.

— Теперь — к делу, самому скучному. — Гуляев потянулся к папке, выложил на стол несколько разлинованных книг и официальных бумаг. — Тут распишись — журнал учёта секретной техники по отделу. Тут — акт приёма-передачи, в двух экземплярах, один тебе, один мне в дело. И вот здесь ещё, у особиста отдельная роспись потребуется: проинструктирован, головой отвечаешь за сохранность и неразглашение.

— А где особист? — поинтересовался я, внутренне холодея

— В полку. Приедешь, как раз познакомишься с ним.

Гуляев тяжело вздохнул. Видимо, ничего хорошего от знакомства он не ждал. Поди этот товарищ поучаствовал в «карьерном росте» начальника разведотдела. Арестовав предыдущего….

Расписался четыре раза, с той же завитушкой — «Ковалёв», — которой уже начинала обрастать чужая фамилия, будто своя.

Закрыв последнюю книгу, Гуляев поднялся, кивнул на ящик:

— Бери, неси аккуратно. И вот что, Ковалёв. — Он вдруг стал совсем серьезным, ткнул пальцем в крышку. — Я не для красного словца распинался. Уронишь по дороге, утопишь на переправе или ещё как — пойдёшь под трибунал, и меня следом потащишь. Так что смотри в оба!

— Есть не утопить, товарищ командир.

Поднял ящик за лямки, прикинул вес на плечах, шагнул к двери.

— В дороге глаз с неё не спускай, — уже вдогонку сказал Гуляев.

Какой же он нервный!

— Ни на минуту не оставляй, хоть до ветру пойдёшь — с собой бери, рядом ставь. Секретное оборудование, как я уже сказал, головой отвечаешь. До полка доберёшься — сразу, на узел связи, к их начальнику. Сдашь под роспись, они опечатают, оприходуют по всей форме. Сам не крути, не балуйся — команду на работу дадут отдельно, когда шифры пришлют. Всё ясно?

— Так точно, товарищ командир.

— Ну, ступай.

* * *

Полуторка стояла во внутреннем дворе, урчала натруженным мотором, воняла бензином и разогретым железом. Кузов был наполовину забит каким-то скарбом — мешки, ящики, свёрнутый брезент, — и рядом со всем этим хозяйством, покуривая, стоял чернявый молодой солдат, пилотка сдвинута на затылок, зубы белые, улыбка до ушей.

— Красноармеец Колыванов. Петро — представился он, вскинув руку к пилотке и быстро выбрасывая папиросу в урну — Шо везём, товарищ командир, га? Важное, чи шо?

— Оборудование. Служебное, — коротко ответил я, устраивая чемодан в кузов. На автомате проверил Наган в кобуре, что забрал из оружейного сейфа, мысленно пересчитал патроны в ТТ за ремнем. Если не будет серьезной заварушки — отобьюсь.

— Ясно, ясно, не наше дило, — весело согласился водитель. — Сидайте краще в кабину, товарищу командире, бо ззаду розтрясе на цих вибоинах так, шо кишки з горлом поминяються мисцями.

Забрался в кабину, пристроил ящик радиостанции между ног, придерживая лямку рукой, — так, чтобы даже на ухабе не мотало далеко. Петро сел рядом, мотор взревел, полуторка дёрнулась и покатила со двора.

В дороге водитель, не дожидаясь вопросов принялся трещать без остановки на суржике, легко перескакивая с одного на другое. Понимать его было не так легко, как я ожидал, но постепенно приноровился.

Ругал Петро дорогу — «тут як не яма, так вибоина, а як не вибоина, так яма, дорожники, бодай им добре було». Жаловался на «старого коня» — полуторку, которая, по его словам, «ще самого Будьонного возила, не меньше». Расспрашивал, надолго ли я в Тирасполь, сам напросился или загнали, и, не дожидаясь ответа, уже рассказывал про своё село под Первомайском, про сестру, что вышла за тракториста, про то, какие в Одессе девчата — «тильки свисни, зразу дєсять оглянеться», — и снова, без перехода, про ямы на дороге.

Город расступался неохотно — сперва каменные фасады центра, потом одноэтажные окраины с палисадниками, потом акации в белом весеннем цвету вдоль обочины, а дальше и вовсе — степь: вспаханные поля, редкие хутора, пирамидальные тополя вдоль шляха, вытянувшиеся, как на поверке.

При очередном упоминании «дєвчат» рука сама потянулась к нагрудному карману гимнастерки, где со вчерашнего дня лежал сложенный вчетверо листок. Карандашные строчки, лёгкие, летящие, — почерк человека, привыкшего к линиям. Зоя Тихославская, кинофабрика, отдел декораций….

Катер, огни Одессы над тёмной водой, патефон и протяжное про кочегара, что умер в чужом море. Голубые глаза, разглядывавшие меня в упор, спокойно и без жеманства. Двор под фонарём, Гриша-биндюжник, обиженно хлопнувший ставень тёти Ады, которая хотела «продолжение банкета». И Зоя, присевшая на приступок, торопливо пишущая на коленке, — будто боялась передумать.

Полуторку тряхнуло на ухабе, ящик между ног качнулся, и я вернулся обратно к дороге, к границе, к новому взводу…

* * *

Петро оказался болтушкой, я и поддакивать перестал, только мычал в нужных местах да изредка подкидывал вопрос, направляя этот мутный поток суржика в нужное мне русло. Потому что про полк, куда я ехал, я не знал ровным счётом ничего, а лучшего источника, чем трепливый водитель, ещё поискать. Штабные цедят каждое слово кося глаз на особиста, а красноармеец Колыванов сыпал без цензуры, и к концу первого часа дороги я знал о своём новом месте службы больше, чем из любой сводки.

Полк, к которому был приписан мой взвод, оказался Кировским — и таким стал недавно. Раньше ходил просто номерным, а как в декабре в Смольном застрелили Кирова, так имя и присвоили, за заслуги. Теперь он «именной», гордиться велено,