Красный код - Алексей Викторович Вязовский

самой, одесской, где снимают кино: задники, павильонные виды, расписные полотнища — целые миры на холсте и фанере, которые потом попадают в кадр. Работа ей нравилась, она рассказывала про неё с тихим увлечением — про то, как из ничего, из красок и досок, родится на экране то дворец, то степь, то море. Я слушал и думал, что вот она, оказывается, кто: та, кто мастерит иллюзию, рисует ненастоящее, что выглядит как настоящее. Мне ли, живущему внутри самой большой иллюзии, было этому не подивиться.

А потом она сказала — просто, без надрыва, глядя на тёмную воду:

— Я тебе сразу сказать хочу, пока мы вдвоем. Я «лишенка». Мой отец из бывших, офицер. Германскую прошёл, поручиком. А теперь на поселении, выслали. — Она пожала плечами, но за этим спокойствием я расслышал старую, вросшую боль. — Так что со мной осторожно надо, а то и тебе достанется заодно. Кто-нибудь донос пошлет и станешь ты членом группы контрреволюционеров.

Я молчал. Вот оно что. Дочь бывшего офицера, «лишенка», она сказала мне это сразу, честно, будто предупреждая.

— А мне бояться нечего, — сказал я тихо. — У меня у самого биография… не гладкая.

— Ты тоже⁈

— Да.

Она посмотрела на меня внимательно, но выпытывать не стала. Умная. Меньше знаешь — крепче спишь.

— Есть! Есть, тяну! — заорал вдруг морячок с удочкой, и катер огласился хохотом и советами. Он выволок из воды бьющуюся серебристую рыбину — не кефаль, покрупнее, судя по коммпентариями вокруг — морского окуня. И тут же, ловко, по-морскому, её оглушил, распотрошил, вложил в решетку. Пан тем временем раздули забортовой мангальчик, и над катером поплыл дух жареной рыбы, от которого рот наполнился слюной даже у меня, полупьяного и укачанного.

Снова разлили. Морячок сунулся было и ко мне, потянулся плеснуть в стопку, — но я накрыл её ладонью.

— Мне хватит, — сказал я. — Спасибо. Дальше не пью.

— О-о-о! — загалдели вокруг. — Командир, ты чего! Не по-нашему! Кто ж на море да не пьёт!

— Сухопутный, я ж говорю, — беззлобно поддел Пан. — Слабак на компот.

— Мне завтра в восемь как штык, — отбился я спокойно, не поддаваясь. — В Тирасполь ехать. Пьяным являться — последнее дело. Гуляйте, ребята, а я свою норму знаю.

А если и не знаю, то система мне напомнит!

Морячки, краскомовцы поворчали, посмеялись, отстали — а Зоя глянула на меня искоса, и во взгляде её было не подтрунивание, а что-то вроде уважения.

А веселье уже катилось дльаше само. Дашка, раскрасневшаяся, пошла плясать с Паном под патефон — тот отбивал чечётку, дурачился, все хлопали в ладоши, притопывали. Потом кто-то затянул, и подхватили хором — уже не морскую, а боевую, походную, из тех, что знали все: «По долинам и по взгорьям». Пели вразнобой, громко, с чувством, и голоса неслись над тёмной водой, над огоньками далёкого берега, над стальным февральским морем, — молодые, живые, хмельные голоса людей, которым сегодня было хорошо, а что будет завтра — кто ж загадывает.

Я не пел. Я сидел рядом с Зоей, смотрел на огни Одессы, слушал эту песню, чувствовал плечом её руку — и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера я сбрасывал трупы с поезда. А сегодня — море, песни, красивая печальная девушка рядом…

Глава 29

Причалили уже в сумерках. Компания, разогретая водкой, морем и песнями, вываливалась на берег шумно, не желая расходиться, — морячки предлагали идти дальше, гулять по вечерней набережной, найти где посидеть, продолжить, так сказать, банкет. Тезка басил, Свирид острил, Дашка со стриженой подружкой висли на кавалерах и хохотали.

А Зоя заторопилась.

— Всё, мальчики, спасибо за компанию, а мне домой, — сказала она, кутаясь в пальто. — Поздно уже, а мне завтра на кинофабрику к семи.

— Да брось, Зойка! — загалдели. — Вечер только начинается! Не ломай компанию…

— Для вас начинается, для меня заканчивается, — отрезала она с усмешкой.

— Я провожу, — вызвался я, сам не успев толком подумать. — Темно уже, мало ли.

Компания тут же взорвалась свистом и подначками.

— О-о-о, гляди-ка! — заржал Пан. — Сухопутный-то наш времени не теряет!

— Проводи, проводи, командир, — подмигнул Николай. — Лови момент, пока в Одессе!

— Смотри, до дому только доведи, кавалер, а не куда подальше! — крикнула Дашка, и все опять покатились по набережной.

Зоя только глаза закатила.

— Идёмте, Николай, пока эти остряки не лопнули от собственного ума. Бим-Бомы доморощенные…

— Кто такие Бим-Бомы? — поинтересовался я, предлагая свой локоть. Зоя с удовольствием за него уцепилась

— Да эстрадные куплетисты-юмористы, выступали у нас тут недавно, песенки пели.

Девушка и правда торопилась, вела меня быстро, вверх от моря, в путаницу тёмных одесских улочек, и я едва поспевал за ней. «Лёгкое опьянение» ещё чуть туманило голову, постепенно отступая, тошнота от качки прошла, чувствовал я себя все лучше и лучше. Мы болтали — легко, ни о чём, о городе, о её кинофабрике, о том, какие смешные бывают режиссёры и какие капризные актрисы, и мне было хорошо идти рядом с ней в этот уже стылый южный вечер, слушать её низкий, чуть насмешливый голос, ловить в свете редких фонарей её белое лицо и синий отлив тёмных волос.

Дом её оказался в глубине квартала — типичный одесский двор-колодец, с галереями, с бельём на верёвках, с одним тусклым фонарём над аркой. И вот тут, у самой арки, из тени шагнул нам навстречу человек.

Здоровенный, на голову выше меня, косая сажень в плечах, в морском бушлате, распахнутом на груди, с тяжёлыми кулаками и бычьей шеей. Во рту папироса, пахнет какой-то сивухой. Опять моряк, из портовых, явно из тех, кого лучше обойти стороной. Он качнулся и уставился на нас мутным, недобрым взглядом.

— Явилась, — процедил он, глядя на Зою. — А это ещё что за хахаль? С кем это ты шляешься, а? — Он надвинулся, дохнул новой порцией перегара. — Пока я, значит, в рейсе горбачусь, ты по катерам с кавалерами раскатываешь? С командиром спуталась?

— Следи за языком! — осадил его я.

Зоя добавила:

— Гриша, иди проспись. Ты мне никто, чтоб отчитывать. Сколько раз говорить.

Я глянул на плашку уровня. Ничего себе… Шестерка!