Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

Кроме того, это ещё и война против пламенных патриотов, которые в избытке чувств «национальной гордости» доходят до идиотских подсчётов военных побед как голов в футбольном чемпионате.

И в противовес тем голосам, что сегодня громче, чем вчера, гремят в защиту мира, требуя его незамедлительного заключения, чтобы назавтра предать всё, – война соглашательскому цинизму и тем, кто готовит предательство.

Когда волей случая, как было сказано выше, целый народ вовлекается в состояние всеобщего насилия, невозможен ни нейтралитет, ни индивидуальная альтернатива.

Мы, сюрреалисты, не встаём априори под знамёна мира или войны. Нам не нужен «мир», который служит только затем, чтобы люди, как до недавнего времени, погрязли в позоре и нищете. И мы не хотим той войны, где ставят на карту жизнь ради интересов, чуждых рабочему народу. Мы за мир, который гарантирует полноту жизни, в противном случае допускаем насилие – как требование свободы.

20 мая 1982

«Восходящий знак» – группа сюрреалистов Буэнос-Айреса:

Кармен Бруна, Хулио дель Мар, Сильвия Греньер, Алехандро Маэль, Хосефина Кесада, Рикардо Роботник

Герметическая птица

Ответ сюрреалистов Юргену Хабермасу

В статье Юргена Хабермаса, недавно опубликованной в журнале “Praxis International”, равно как и в других работах этого автора, содержатся отсылки к сюрреализму, которые, к сожалению, свидетельствуют о некотором непонимании вопроса.

Для начала Хабермас, по‑видимому, соотносит сюрреализм с таким явлением, как потеря ауры, описанным в трудах Вальтера Беньямина. Однако если аура, по мнению Беньямина, это культурная ценность произведения искусства, если её абсолютная первостепенность на раннем этапе художественной деятельности человека превращала произведения главным образом в «магические инструменты»1 (Беньямин, «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости») и если сюрреализм это прежде всего, как писал сам Беньямин, проявляя поразительную прозорливость, магические эксперименты со словом2 (Беньямин, «Сюрреализм: последняя моментальная фотография европейской интеллигенции»), то неужели можно описывать его как попытку разрушения ауры? Разве это, наоборот, не упорное стремление восстановить магическую ауру искусства в том виде, в каком она ещё встречается у так называемых примитивных народов или в эзотерической (герметической) традиции? Более того, разве это не систематическое стремление к «аурной» – то есть магической – метаморфозе всякой деятельности человеческого разума?

По мнению Хабермаса, задача сюрреализма сводится к ликвидации искусства, ликвидации внешнего облика, ликвидации художественного образа[15]; а в другом эссе он ссылается на «сюрреалистическую программу отрицания искусства»[16] – не путает ли Хабермас сюрреализм с дадаизмом? Как хоркхаймеровская критика традиционной концепции теории никоим образом не предлагает «ликвидировать» теорию, так же и отказ сюрреалистов от традиционных эстетических концепций совершенно не означает «отрицания» искусства. Поэзия, воображение, искусство не только не «отрицаются» и не «ликвидируются», а представляют для сюрреалистов высшую форму господства духа, которому те хранят верность. У Бретона ни на секунду не возникало желания «ликвидировать» поэзию, напротив, он ждал, что «придёт время, когда она возвестит конец деньгам и станет единовластно одарять землю небесным хлебом»3 («Манифест сюрреализма»). Что же до пластического искусства, то цель сюрреализма вовсе не ликвидировать внешний облик или образ, а использовать их для раскрытия внутренней модели (Бретон, «Сюрреализм и живопись»).

В третьем выводе – напрямую связанном с предыдущими – Хабермас настаивает на том, что сюрреализм намеревается осуществить «мнимое Aufhebung4 искусства в жизни»[17] или даже «устранить автаркию искусства и насильно примирить искусство с жизнью»[18]: дескать, сюрреализм ознаменует тот самый исторический момент, когда в соответствии с некой программой современное искусство разорвёт переставшую радовать глаз внешнюю оболочку и обнажит подлинную десублимированную жизнь.

Однако сюрреалисты никогда не хотели никакой «десублимированной жизни»; они, напротив, обращаются к сублимации как к способности, упоминаемой фрейдистами, которая – цитируя слова Андре Бретона из «Второго манифеста сюрреализма» – «определяет собой большую часть воодушевления»5. Их цель – не «примирить» искусство с жизнью, а изменить жизнь (Рембо) и преобразовать мир (Маркс), это революционная идея, для воплощения которой искусство становится одним из мощнейших рычагов, закваской отрицания, принципом отказа от реальности, магнитной стрелкой, всегда направленной на абсолютный разрыв. Речь идёт не о том, чтобы растворить искусство в жизни (или жизнь в искусстве), а о том, чтобы обеспечить некое Aufhebung – в гегелевском смысле, то есть критику/сохранение/преодоление – традиционного противопоставления между грёзой и реальностью, разумом и безумием, поэзией и повседневной жизнью. Конечно, подобная сюрреалистическая процедура – это герметическая птица, которую не так‑то легко опутать паутиной, сплетённой из категорий рационалистических/аналитических, догегелевских и додиалектических представлений.

Для сюрреализма искусство – это всегда и изначально органичная составляющая жизни. Следовательно, смысл сюрреалистической деятельности не в том, чтобы вновь напитать жизнь искусством, а в том, чтобы перенаправить и то, и другое к общему полюсу, а именно к свободе духа – показывая таким образом человечеству выход из этого «зловонного коридора, где нет уже почти никакой моральной возможности свободно дышать» (Андре Бретон, «Лампа в часах», 1948).

Хабермас заявляет о «поражении сюрреалистического восстания» против институционализации искусства[19]. Действительно, многие художники-сюрреалисты в конце концов сами стали частью истеблишмента; но как нам кажется – и если мы правильно истолковали статью, Хабермас разделяет нашу точку зрения, – сей факт вовсе не оспаривает правомерность восстания. Тем более что сюрреалистический бунт обращён далеко не только против институционного положения искусства: он ставит под сомнение всю совокупность институтов и преобладающих в нашей цивилизации форм мышления. Пока некоторые упрямцы отказываются подчиняться безграничной власти инструментального разума, ещё рано говорить о «поражении» сюрреалистического восстания.

1985

Парижская сюрреалистическая группа: Венсан Бунур, Орельен Доге, Мишель Лекен, Михаэль Лёви, Марианн Ван Хиртум, Элени Варикас, Мишель Зимбакка

Чехословацкая сюрреалистическая группа: Карол Барон, Франтишек Дрийе, Вратислав Эффенбергер, Йозеф Янда, Иржи Коубек, Эмила Медкова, Альберт Маренчин, Алена Надворникова, Иво Пурс, Мартин Штейскал, Людвик Шваб, Ева Шванкмайерова, Ян Шванкмайер

Сюрреалистическая группа Буэнос-Айреса: Сильвия Греньер, Хулио дель Мар, Рикардо Роботник

Питер Вуд (Лондон), Джон Грэм (Нью-Йорк)

Обретённое сознание

Переступить через границу субъективности и навести порядок в откровенно хаотичной трактовке реальности, которую в основном навязывают нам с помощью унылых научных и политических средств? Или оцепенеть в таком привычном для всех отупляющем отчаянии?

Непрекращающийся поход сквозь загадочные, потайные поля мысли, независимо от времени и географических координат, лишь подтверждает – как давно знают даже те, кто всеми правдами клянётся, будто не имеет с нами ничего общего, – что преобладающий в нынешних обстоятельствах курс ориентирован исключительно на усмирение бурного потока внутри каждого человека, потока, который