Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

Идеализация Женщины?

Это обвинение, которое неофеминистки, включая Чедвик, выдвигают в адрес сюрреализма и сюрреалистов, звучит особенно часто. Удивительно, почему при столь шаблонных, регулярных повторах оно не наводит тоску, переходящую в нарколепсию, на всех тех, кто его высказывает и с ним соглашается. Для нас нет ни малейшего сомнения в том, что люди, принимающие это обвинение на веру, ничего не смыслят в грёзах, в сновидениях или в поэзии, зато им не понаслышке знакома критическая пассивность и податливая амнезия сна – сна, который не решается проникнуть в самопознание глубже обычного и содрогается, едва лишь среди знаков сновидческого воображения забрезжит проблеск грёзы.

Сама по себе такая критическая летаргия ещё представляет некий интерес хотя бы как симптом подавленного культурного и исторического состояния, укреплению коего она способствует. Однако при сопоставлении с эротическим величием и поэтической свободой, обнаруженной сюрреалистами, а также с творческими опасностями, которые пришлось преодолеть на пути к этим открытиям, подобное обвинение тотчас переносится обратно к той психической дезориентации, где оно и созрело.

Сон без грёз всегда казался нам пустой тратой времени, особенно если это интеллектуальный сон – такой, который позволяет бесконечно продолжать академическое продвижение к идеологической лжи. В том, чтобы пересказать сон с самой что ни на есть пронзительной ясностью так, будто в нём и не намечалось перехода от восприимчивости сознания к его выражению и освобождению, заключается сомнительная ценность любой иллюзии. Однако грезить с открытыми глазами, полностью владея своим разумом и телом и преодолевая привычные навязчивые идеи из кошмаров, значит исполнять в высшей степени сюрреалистический зарок.

Вот отличительная черта сюрреализма как движения, обладающего революционной выразительностью. Он всегда был и остаётся явлением, вызывающим страх и робость у тех, кто не способен ощутить его чудесное воздействие в жизни или в искусстве, или у тех, кто, прикрываясь шаткой «объективностью», не позволяет себе подобных удовольствий или опасностей и держится на расстоянии от потайных источников поэтического вдохновения, исполняя роль комментатора, популяризатора или журналиста.

Идеализировать женщин? Изуродовать эту уникальную и изменчивую сущность зловещим освящением ограниченного символа? Такая игра скорее придётся по душе идеологам и академикам, ведь, глядя в её отражение, им раз за разом не удаётся увидеть в себе же своего злейшего врага. Конечно же, к этому – будь то сознательная уловка или же неосознанная оплошность – сюрреалисты не причастны.

В своих работах сюрреалисты не «идеализируют» женщин, не запирают их между иллюзорных зеркал какой‑либо концепции, ибо в присутствии женщины любая концепция оказывается лишь упрощённым призраком, не стоящим внимания. Просто примириться с таким упрощением, принять его как данность, как следствие отчаяния, рутины или здравого размышления кажется нам преступлением – несомненно, жалким, но всё же преступлением: преступной покорностью перед неосуществлённой концепцией человеческих возможностей. Виной тому, что отголосок этого упрощения слышится в исследовании госпожи Чедвик, – вовсе не предмет исследования (как она, очевидно, полагает), а только автор.

Конечно же, на кону здесь не что иное, как образ конкретного существования в целом. Если конкретное существование понимается как обобщённая метафора всего, что мы собой представляем, тогда оно не может быть исключительным свойством той или иной идеи. Если в повседневной жизни понимание это приводит – как часто бывает – к невыносимой диспропорции с тем, чем могла бы стать жизнь, то возвеличивание фантазийного мира грёз у женщин служит основным орудием для отвоевания чувственности, которую подавляет современное общество, с гордостью причисляющее к своим лучшим достижениям принцип реальности и этику труда.

Тот факт, что женщины-сюрреалисты усваивают и преобразуют фантазии из сновидений, находя им столь блистательное применение, лишь в очередной раз подтверждает их отвагу. Доказательство очевидно, и долго его искать не приходится. Сирена, колдунья, женщина-ребёнок, фея, русалка, ясновидящая, революционер, исследователь, искательница приключений, возлюбленная, жена, мать, истеричка, медиум, собственно женщина может стать персонажем в воображаемом соцветии поистине вдохновляющего и разрушительного поэтического волшебства – волшебства, которое никогда бы не было столь достижимым без сюрреализма.

Вопрос об основных задачах тогда не ограничивается, как того желали бы неофеминистки, «подлинным» воспроизведением некоего отчуждённого стремления к самореализации, когда общие условия этого стремления, «личное» и культурный механизм, используемый в качестве свидетеля, не способны пробиться сквозь господствующие обстоятельства и сквозь отчаяние, ставшее следствием их признания.

Что же до шага вовне, то об этом мы слышим редко, а если и слышим, то лишь при наличии антисептических средств, действующих против поэтического волшебства, эффективных мер для завоевания той высоты, с которой до нас дошли наиболее самобытные и волнующие произведения.

Нет, фантазиям из сновидений, поэтическому волшебству, сюрреализму, женщинам-сюрреалистам и мужчинам-сюрреалистам не нужны защитники. За чертой глубоко личных переживаемых изо дня в день невзгод они всегда ждали и будут ждать той решительной встречи, звук которой перекрывает или даже пронзает гул и грохот столкновений, привязанностей и логики.

Группа «Гидра»: Элис Фэрли, Джон Грэм, Элан Гробар, Лоренс Вайсберг

Упраздните полицию и армию!

Слишком долго населению этой страны государство навязывало деспотичные нравоучительные кампании, причём каждая новая оказывалась нелепей, чем предыдущая. Последний из этих спектаклей – кампания против насилия – разворачивается прямо на наших глазах.

Этой кампании, нацеленной на усиление всеобщей и без того чересчур действенной внутренней полиции, которая, в свою очередь, опирается на чувство вины, можно противостоять лишь насилием, пропорциональным вооружённому до зубов духовному гнёту под названием современная цивилизация.

В такой ситуации, как сегодняшняя, когда каждая мысль и каждое действие, неподвластное одиозным кассовым аппаратам, встречает армаду доводов, подкреплённых чувством вины и долга (или же – у тех, кому с этим врагом удалось совладать – насаждённых при участии непомерного количества легавых), насилие – это не что иное, как результат, прямо пропорциональный бремени, возложенному на эротические импульсы.

А потому в насилии мы видим незаменимый – на переходном этапе – элемент для кристаллизации Любви как энергии жизни.

Мизерабилизму (то есть тем, кто ставит во главу угла страдание) мы противопоставляем «возврат к традиционным ценностям» – всеобщую классовую борьбу!

Человеческое желание и «безумие», несмотря на развёрнутую государством травлю, всё же каждый день и каждую ночь ощутимо присутствуют на перекрёстках, на фабриках, в школьных уборных и да, даже в банках, по‑прежнему сохраняя способность смеяться над оскудением повседневной жизни.

Никто не смеет отрицать, что сюрреализм существует именно для того, чтобы распространить и обострить эти мгновения!

Чтобы раз и навсегда покончить с этим порядком, мы требуем:

– Немедленного упразднения полиции и армии. Вооружите иммигрантскую молодёжь!

– Расформируйте семью!

– Возьмите в свои руки будущее – расшатайте школьную дисциплину!

– Подорвите рабочую этику – отмените наёмное