Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

Сегодня мы наблюдаем за пышными официальными празднествами, настоящими ритуалами освящения, задача которых – не только оправдать все действия в прошлом, но и узаконить их преемственность вплоть до сегодняшнего дня, когда капитализм распространяет «новый мировой порядок» в масштабах всей планеты. Этому противостоят различные проявления крепнущего протестного движения, которое ставит перед собой задачи пересмотра истории последних пяти столетий с точки зрения жертв – коренных народов, чернокожих, пеонов и их современных потомков – и их сопротивления. Это движение чтит память таких исторических фигур, как Куаутемок и Тупак Амару, Джеронимо и Сидящий Бык, Зумби и Туссен-Лувертюр, и, конечно, Гонсало Герреро, испанец, примкнувший к майя и сражавшийся на их стороне против конкистадоров. Цитируя удачное выражение Вальтера Беньямина, это движение задаётся целью «чесать историю против шерсти»1.

Тем не менее на протяжении столетий «официальная» история вторжения и покорения – история победителей XVI века и их наследников – была не только самой распространённой, но и практически единственной на политической и культурной сцене.

Давайте послушаем «рассуждения» «либерального» идеолога XIX века, аргентинца Доминго Сармьенто: «Нужно воздать испанцам должное: истребляя дикарей, территорию которых они недавно заняли, они просто делали то, что цивилизованные народы делают с дикарями. <…> Сильные расы уничтожают слабые, цивилизованные народы лишают дикарей земель, которыми они обладают. Это своевременно и полезно, возвышенно и грандиозно».

«Грандиозным» либерал Сармьенто, как и многие другие европейские, латино- и североамериканские либералы, называет тот проект, в который мы вовлечены до сих пор: проект «западной» рациональности. Начавшиеся в XV веке завоевания продолжаются и сегодня в виде войны в Персидском заливе, марш-броска капиталистов на восточные страны, культурного империализма в шаблонном засилье медиа, в подчинении стран третьего мира транснациональным банкам, вырубке лесов и многочисленных экологических преступлениях с катастрофическими последствиями.

Этой ограниченной рациональности, ставшей эффективным орудием, потребовалось не только установить своё господство над индейскими культурами в политическом, экономическом и военном отношении (сначала в Южной Америке, затем на севере континента), но и заставить их исчезнуть, стереть их с лица Земли, уничтожить саму возможность их существования. Истребление индейцев, наряду с уничтожением флоры и фауны, составляющих их естественную среду, происходило под знаменем неумолимого распространения «цивилизации прогресса» и при активном содействии католической и протестантских церквей, которые обосновали с точки зрения морали и идеологии покорение этого «Нового Мира» (предположительно не искупившего позор своего «первородного греха») и внесли свой вклад в истощение сил воображения и духовной жизни коренных народов.

В XIX веке во многих странах Латинской Америки существовало выражение, которое двумя своими словами вызывало у «приличных людей» страх и отвращение: Tierra adentro, внутренняя земля. Так называлась огромная неизведанная территория, лежащая за никогда точно не определёнными границами, через которую могли свободно проходить индейцы. Для местных олигархов, представляющих интересы распространяющего своё влияние английского капитализма, такая ситуация являлась недопустимой не только из‑за физической преграды на пути их устремлений, но и потому что это «пустое», неколонизированное пространство было своего рода «потайным дном», географическим и ментальным, где могли скрываться инакомыслящие, беглецы от закона и жертвы преследований.

«История – постоянно зажжённый костёр. Но с жителем племени <…> сгорает с последним криком перед наступающей тишиной и всякая возможность другой жизни» (Роже Рено. Тот, чей голос никто не слушает, «Сюрреалистическая цивилизация», с. 235).

Разве не очевидно, что мы сейчас тоже в огне? Каждый из нас, как человек, а не как часть механизма, то есть как существо, обладающее чувствами и желаниями, способное мечтать, любить и не подчиняться приказам.

Так, внутренняя земля была – и продолжает быть – той огромной внутренней неизведанной территорией, на которой мы можем жить свободно, той глубиной, из которой нам являются память об иной жизни, прожитой – реально или потенциально – в любви и гармонии с природой, восхищение бесконечным головокружительным вихрем, и местом, откуда могут воспрянуть с необыкновенной и дикой силой бессознательного ненасытные скакуны желания, способные подвигнуть нас на восстание.

Западный рационализм ощущает потребность эту зону захватить или, что ещё хуже, отвергнуть её существование по тем же причинам и теми же средствами, которые дали ему возможность отправиться на завоевание Америк и уничтожить другие культуры. Как и на просторах «нового континента», в человеческих глубинах не должно происходить ничего, что не подчинялось бы механике, сглаживающей все различия: «Под флагом цивилизации, под предлогом прогресса из сознания сумели изгнать всё, что – заслуженно или нет – может быть названо суеверием, химерой»2 (Андре Бретон, Первый манифест сюрреализма).

Так и закрывается величественная стезя, ведущая нас к той внутренней земле, к нашим безбрежным океанам души. Разве не страх (а в некоторых случаях и паника) и не неистовое отрицание существования этих территорий, этих внутренних океанических движений заставляют держать их под контролем, покорять и лишать жизни те народы, которые как раз высоко их ценили и инстинктивно осознавали заключённое в них богатство жизни.

Приключения, открытия, провидцы – никто в XX веке не уделял им больше внимания и не писал о них с большим пылом, чем сюрреализм. Этим объясняется его избирательное сродство с коренными народами, у которых мифологическое мышление обеспечивало взаимосвязи в культуре. Как говорил Андре Бретон, «при всём уважении к некоторым бюрократам, в человеке мифологическое мышление, находясь в постоянном становлении, всегда идёт параллельно мышлению рациональному. Лишать его любой дороги наружу – значит, направить его себе во вред, заставить его вторгаться в рациональное и разрушать его (неистовый культ личности, дешёвое мессианство и т. д.)» (Андре Бретон. Интервью, 1952).

Расчистив эту территорию, западный человек чувствует себя пустым, когда кордильеры бесконечности и необъятные равнины беспокойства стали постижимыми благодаря агрономии и геометрии, когда прогресс проложил свои железные дороги и односторонние проспекты, когда собственность протянула свою колючую проволоку и сковала свободу движений. От духа сейчас требуется не покидать огороженный и отведённый ему участок, мысль должна мчаться по проложенным и размеченным маршрутам, а человек – существовать лишь для производства.

Но желание неукротимо, и всегда находится кто‑то, кто отказывается радостно блеять. Так поэзия – настоящий жест тотального неподчинения – продолжает подрывать основания этого трупоядного общества… И в своей борьбе с этим удушающим тоталитаризмом сюрреализм всегда был и остаётся на стороне индейца.

С неподдельной страстью и с искренней любовью мы встаём с ними в один ряд и ждём от их голосов большего, чем отзвука славного прошлого, потому что мы знаем: эти голоса коренных народов, невзирая на