Восхождение Плотника. Том 2 - Антон Панарин

смотря на мою ладонь. Рот его приоткрылся от удивления, веснушки расползлись по лицу, глаза округлились, и он стоял не шевелясь секунд пять, прежде чем до его мозга дошло, что золото настоящее и никуда не исчезнет, как и его свадьба с Анфиской.

— Это на троих? — выдохнул он.

— Это только твоя доля. — Улыбнулся я вложив монеты в его громадную ладонь.

Петруха сжал кулак и взвизгнув от счастья стиснул меня в объятиях так что рёбра захрустели.

— Ярый! Ярый! Я же так скоро женюсь получается! Ещё чуть чуть и…

— Отпусти, задушишь, — прохрипел я, и Петруха разжал руки, но продолжал сиять так, будто проглотил лампочку.

— Прости. Эт я, от переизбытка чувств. — Виновато произнёс Петруха.

— Всё нормально. Можешь идти отдыхать. Я сам за мастером присмотрю.

— Ага. Ты это, если чего, шуми. Я подскочу и помогу.

— Договорились.

Петруха кивнул, спрятал золото за пазуху, прижав их ладонь к груди и метнулся к калитке с грацией молодого лося. Перемахнул через неё, не потрудившись открыть, и понёсся по улице радостно насвистывая какую-то мелодию.

Я проводил его взглядом, а после вошёл в дом.

В горнице пахло застоявшимся потом. Видать мастер в баню давненько не ходил. Да и как он сходит, если уже третий день не встаёт с кровати? Ставни были прикрыты, и в полумгле я не сразу разглядел Древомира, ведь он будто слился с кроватью, став её частью, как старая подушка или сбившееся одеяло.

Мастер лежал на спине, укрытый овчинным тулупом до подбородка. Борода торчала над краем тулупа. Лицо было серым, высохшим, с запавшими глазами и обострившимися скулами, по которым я определил, что за неделю он потерял килограммов пять, не меньше. Грудная клетка быстро поднималась и опускалась, при каждом вдохе из горла доносился тихий, едва слышный присвист.

Я присел на край кровати и Древомир тут же открыл глаза. Мутные, красные, с желтоватыми белками, в которых читалась такая усталость, что мне на мгновение стало физически больно на него смотреть. Он перевёл взгляд на меня, моргнул и слабо шевельнул губами.

— Ярый… --- прохрипел он, и голос его прозвучал как шелест наждачной бумаги по сухому дереву. — Послушай, — начал он, и каждое слово давалось ему с усилием. — Мне совсем худо, Ярый. Чую, скоро помру.

— Мастер, вы чего помирать-то собрались? — перебил я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри всё сжалось. — Вы ведь говорили, что всех нас переживёте. Помните?

На сухих, потрескавшихся губах мастера проступила слабая улыбка, от которой морщины на лице разгладились, и на мгновение он стал похож на того Древомира, которого я знал, грозного, ворчливого и несгибаемого. Но улыбка продержалась всего пару секунд и погасла, как лучина на сквозняке.

— Видать, судьба решила по-другому распорядиться, — произнёс он тихо, глядя в потолок. — Мастерская и дом тебе останутся, наследников то я не нажил.

— Да бросьте, нечего себя раньше времени хоронить. — Начал было я, но Древомир меня прервал.

— Послушай. Тебе лучше продать что сможешь и уехать отсюда, — продолжил Древомир, и голос его стал жёстче, несмотря на хрипоту. — Насовсем. Собери барахло, возьми инструменты, и уезжай в место, где тебя никто не знает. Устроишься в городе, мастерскую откроешь. Руки у тебя теперь не кривые, голова варит, а столы твои… — Он помолчал и добавил тише. — Столы твои, паршивец, лучше моих.

Древомир поднял трясущуюся руку и ткнул меня пальцем в грудь.

— Староста не даст тебе житья. Фадей тоже. Ты для них бельмо на глазу, прокажённый алкаш. А когда узнают что ты зарабатываешь больше, чем вся деревня вместе взятая, то и вовсе придушат ночью. Таких не любят, Ярый. Таких давят.

— Никуда я не уеду, — твёрдо сказал я. — Помирать вам рановато, а со старостой и его прихлебателями, я разберусь. Тем более что я за одну ходку в город заработал семнадцать золотых. Скоро на ноги вас поставлю и всё наладится.

Я полез в карман и выложил на тулуп перед мастером оставшееся золото. Монеты легли на грубую овчину маленькой блестящей горкой, и даже в полумгле горницы было видно, как по лицу Древомира пробежала тень изумления.

— Этого хватит на лекаря, на лекарства и на всю зиму едой запастись, — добавил я. — Мясо, молоко, мёд, всё что нужно, чтобы поставить вас на ноги.

Древомир уставился на золото и долго молчал, а когда наконец перевёл на меня взгляд, в его красных воспалённых глазах мелькнуло что-то такое, чего я раньше никогда в них не видел. Нечто влажное, отчего он поспешно отвернулся к стене и закашлялся, но кашель этот звучал подозрительно натужно, словно мастер использовал его как предлог, чтобы скрыть непрошеную слабость.

— Паскудник, — Заставил старого слезами давиться.

— Я старался. — Улыбнулся я.

Древомир хотел что-то ещё сказать, но в дверь постучали. Не вежливо, как стучат соседи или знакомые, а требовательно, как стучат люди, привыкшие к тому, что им открывают быстро и без лишних вопросов.

Я быстро сгрёб монеты с тулупа и сунул их под кровать Древомира.

— Сейчас вернусь. — Сказал я, навсякий случай вытащив нож принадлежавший внуку старосты из-за пояса и прижал его к предплечью скрыв от лишних глаз.

Я вышел в сени и открыл дверь, увидев на крыльце двоих. Здоровенных, широкоплечих мужиков в кожаных безрукавках поверх льняных рубах. У одного через переносицу шёл белёсый шрам, у второго отсутствовала половина левого уха, и оба смотрели на меня с ленивым безразличием сытых дворовых псов.

— Фадей зовёт в гости, — произнёс безухий. — Прямо сейчас.

Можно было отнекиваться, упираться, прятаться за дверью, как наверняка делал прежний хозяин этого тела. Но я не Ярик. Я Иван Петрович Королёв, и за сорок пять лет на стройке я усвоил одно непреложное правило: от кредиторов не бегают, с ними разговаривают. Причём чем раньше поговоришь, тем дешевле обойдётся разговор.

— Пошли, — кивнул я, захлопнув дверь за спиной.

Глава 19

По улице мы шли молча. Амбалы вышагивали по бокам, и я чувствовал себя подрядчиком, которого конвоируют в кабинет генерального заказчика после срыва сроков сдачи объекта. Деревенские, попадавшиеся навстречу, спешно отворачивались и ускоряли шаг. Видать, людей Фадея в деревне знали и побаивались не меньше, чем волков из южного леса.

Дом ростовщика стоял на