Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Новгородские позволили им это сделать, потому что наследников убивать не собирались — преемственность власти сохранялась исстари, что бы ни происходило в отношениях между высшими рунниками.

Я обвел взглядом апостольников, и мое сердце сжалось от противоречивого чувства. С одной стороны — я понимал, что они присутствуют здесь не из любви ко мне, с другой стороны — формально они были моими гостями. Сегодня ночью их жизнь оборвется, и я не отмоюсь от этого позора никогда. Если выживу, конечно.

От этой мысли мой живот скрутила холодная, тошнотворная судорога. Я опустил взгляд в тарелку, перед которой стояла, и заставил себя вдохнуть глубоко и медленно — раз, другой, третий. Никто не должен был заметить моего смятения.

— Молодец, держишься, — едва слышно прошептал Император, наклонившийся ко мне, чтобы собственноручно налить морса. — Не вздумай раскиснуть, зятек — с такой-то невестой!

Я кивнул, расправил плечи, поднял голову и заставил себя улыбнуться — той сдержанной, чуть отстраненной улыбкой, какая полагается жениху на торжестве такого ранга.

Мы с Веданой восседали во главе свадебного стола, на возвышении, под лазоревым балдахином. По левую руку от Веданы расположился ее отец, Император Юрий Новгородский, рядом с ним — Императрица, высокая, статная женщина с уложенными в высокую корону пепельными волосами и таким серым лицом. По правую руку от меня сидела сестра Императора, княгиня Анна Новгородская, в платье цвета морской волны, с глубоким, на грани приличия декольте и тяжелым ожерельем из изумрудов на шее.

Сестра Императора почти не изменилась с тех пор, как вытащила меня с того света в лазарете во время Игр. Те же иссиня-черные волосы, заплетенные в сложную косу и уложенные короной вокруг головы. Те же изумрудные глаза с золотыми искорками. Те же тонкие, удивительно длинные пальцы с идеальным маникюром — пальцы, прикосновение которых я не забуду до самого погребального костра.

Впрочем, мне было не до мыслей о женщинах. После договоренностей, достигнутых на Имперском Совете, я спал не больше двух-трех часов в сутки, и то урывками, проваливаясь в неровный, рваный сон, в котором кружили в карусели окровавленные золотые клинки, истошные крики, разверстые рты и обугленные стены.

Старики Имперского Совета оказались более понятливыми и практичными, чем я ожидал. У них тоже имелась подробная информация о планах Императора — о тех самых планах, которые грозили в ближайшие месяцы погрузить страну в кровавый хаос.

Впрочем, наши с ними планы были не лучше планов самодержца. Мы тоже намеревались пролить кровь, мы тоже намеревались переломить шею древнего, столетиями выстроенного государственного порядка — и пусть мы шли на это во имя спасения Империи, а не во имя сохранения власти, кровь от этого не становилась менее красной.

Предсвадебная суета осталась позади, она прошла словно в густом, вязком тумане. Сменялись портные с булавками во рту, церемониймейстеры с раскрытыми кожаными папками, горничные, клирики в черных рясах, посланцы от Императрицы, привозившие то ткани на просмотр, то украшения на выбор, то списки гостей на ознакомление.

Я кивал, подписывал, надевал, снимал, поворачивался, повторял заученные речи и заученные движения. И каждое мгновение этого спектакля я ожидал, что меня схватят за плечи, скрутят руки за спиной, закуют в зачарованные кандалы, не дающие активировать руны, и поволокут в подземелье, где будут пытать — мучительно и долго.

Ведана чувствовала себя немногим лучше моего. Мы практически не общались и избегали друг друга, если не считать репетиций и совместных фотосессий, проведенных заранее. Я не испытывал по отношению к этой безусловно красивой девочке ничего, кроме жалости. Ведана была совсем молода, но ей предстояло стать не любимой и любящей женой, а пешкой в чудовищной игре, в которой ее жизнь и ее судьба не значили ровным счетом ничего.

Впрочем, не меньшую жалость я испытывал к самому себе. Меня бросало в дрожь при одной только мысли о том, что мне придется делить ложе с младшей сестрой моей бывшей жены, так на нее похожей.

У меня был приступ дежавю — так, кажется, называли это состояние жители одного из европейских государств, которое поглотили Твари в позапрошлом столетии. Я вспоминал нашу с Веславой свадьбу в Пскове, и по спине у меня бежали мурашки. Все было похоже до дрожи в руках — и торжественное убранство зала, и парадные мундиры гостей, и заунывное, почти заупокойное пение хора клириков из соседнего зала, и сама хореография действа, выверенная веками. Вот только закончиться все должно было иначе — кровавой резней, которая разразится внизу, в этом самом зале.

На самом деле мое будущее было не предопределено, потому что сейчас, в момент, когда Император встал, чтобы произнести тост, его не мог предсказать никто. Через несколько часов — в зависимости от того, как пойдет пир — этот зал, эти колонны из черного малахита, эти стены, обвешанные старыми мечами, увидят то, чего не видели последние триста лет. Я знал, что не должен был думать об этом сейчас. Но думал беспрестанно.

Юрий Новгородский поднялся со своего кресла. Зал затих мгновенно — затих еще прежде, чем церемониймейстер успел поднять колотушку, чтобы ударить в гонг. Уши гостей, привыкших ловить малейшее изменение в дыхании самодержца, уловили момент его движения раньше, чем глаза.

Он поднял золотой кубок, инкрустированный гранеными рубинами, обвел взглядом притихший зал — и под этим взглядом, тяжелым, спокойным и совершенно нечитаемым, гости опустили головы один за другим, как опускаются стебли травы под порывом сильного ветра.

— Други и недруги, родичи и соратники, союзники и соперники! — начал Император, и его низкий, властный голос разнесся под высокими сводами свободно, без всякого усиления. — Сегодня я выдаю замуж свою любимую дочь — Ведану Юрьевну Новгородскую — за Апостольного князя Олега Игоревича Псковского. Сегодня два древних Рода — Новгородский и Псковский — соединяются в священном союзе, скрепленном волей Единого, кровью предков и долгом перед Империей!

Он сделал паузу. По залу прокатился тихий шепот — почти беззвучный, как шорох листвы, но все же отчетливо различимый. Император поднял ладонь, и шепот мгновенно стих.

— Я мог бы сейчас, как мой покойный брат когда-то, говорить о любви, — продолжил он, и в голосе его прозвучала горькая, едва уловимая ирония. — Мог бы желать молодым простого счастья и радости. Но мы с вами не безруни, чтобы себя обманывать. Мы — арии, и счастье у нас особое: счастье долга, исполненного до последней буквы. Счастье крепкой руки на мече и крепкой руки на плече родича. Счастье большой семьи и многочисленного