Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Юрий Новгородский снова обвел зал глазами. Самодержец сегодня словно бы намеренно приглушил давление своей ауры, и от этого она стала только страшнее: подобно тому, как зачехленный клинок выглядит опаснее обнаженного, потому что взгляд воображает под чехлом нечто более грозное, чем есть на деле.

— Я желаю молодым согласия в делах и единомыслия в помыслах! — продолжил Император. — Желаю крепкого здравия и непрекращающейся силы, чтобы хватало ее и на бои с Тварями, и на зачатие детей. Желаю, чтобы дом ваш был полон детского смеха и детского плача, потому что нет лучшего звука для арийского уха, чем плач его первенца. Желаю верности и преданности — друг другу, нашему Роду и нашей Империи. И отдельно желаю тебе, Олег, — он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, — беречь жену пуще ока своего. Беречь ее от любых угроз, от любых наговоров, от любых опасностей. Ведана — последняя драгоценность нашей семьи. Не дай ей повторить судьбу старшей сестры.

Тонкая улыбка тронула губы самодержца — та самая улыбка, какой он улыбался мне на майской набережной Волхова, когда говорил «Я верил в тебя с первого дня Игр» и не понимал, что эта фраза, как треснутое стекло, выдала все, что должно было оставаться скрытым.

— За молодых! — провозгласил Император, поднимая кубок выше. — За Апостольные Рода Новгородских и Псковских! За их детей, которые продлит нашу Империю в веках!

— За молодых! — нестройно подхватили Апостольные князья и княгини, поднимаясь с мест. — За детей!

Я тоже поднялся, поднял свой бокал и поклонился самодержцу — низко, как полагалось зятю при тосте тестя. Краем глаза я увидел, что бокал чуть дрожит в тонких пальцах Веданы, и что капля красного морса скользит по хрустальной ножке, словно капля крови.

— Горько! — закричал кто-то из дальнего конца зала, и этот возглас, поначалу одинокий, мгновенно подхватили со всех сторон. — Горько! Горько! Горько!

Земля ушла у меня из-под ног. Не образно — буквально: на мгновение мне показалось, что мраморный пол под помостом качнулся, и я едва не схватился за край стола, чтобы не упасть. Мы с Веданой встали и уставились друг на друга, как два приговоренных, оказавшихся на одном эшафоте. Ее губы и ресницы мелко дрожали. Глаза, в которых еще час назад читалось одно только усталое равнодушие, теперь были широко раскрыты и полны откровенного, ничем не прикрытого страха.

Я обнял ее со всей нежностью, на которую был способен после трех суток беспрерывного напряжения. Осторожно прижал к себе и поцеловал. Поцеловал целомудренно, как старший брат целует младшую сестру в день ее именин: коснулся ее дрожащих губ своими, не размыкая их и не пытаясь форсировать поцелуй. Гости заголосили счет, но я не слышал чисел. Я слышал только собственное сердце, гулко колотящее по ребрам.

А затем я прильнул к самому ее уху и прошептал — так тихо, чтобы услышала только она:

— Не бойся, девочка. Я никогда не причиню тебе зла. Ни в чем. Ничем. Запомни это, что бы ни случилось дальше.

Она вздрогнула. Я не видел ее лица — но почувствовал, как она замерла на одно мгновение, и как затем плечи ее под моей рукой едва заметно расслабились. Кивнула — тоже еле уловимо, одним коротким движением. Когда мы разомкнули объятия, я заглянул в ее глаза и увидел в них то, чего там не было еще минуту назад — удивление и слабую, неуверенную, но все же различимую благодарность.

— Девятнадцать! Двадцать! — закончили считать в зале и взорвались аплодисментами.

Мы сели на свои места. Я выдохнул сквозь стиснутые зубы — медленно, считая до пяти, чтобы никто не заметил. И в эту самую секунду Анна Новгородская положила ладонь мне на бедро под столом, крепко сжала пальцы и наклонилась к нам с Веданой.

Ее горячая ладонь жгла мою кожу даже через два слоя ткани мундира. Прикосновение это было не случайным, не вежливо-родственным, не наставническим. Оно было точно таким же, как тогда, в лазарете на Играх, под предлогом проверки седалищного нерва — отрепетированным, выверенным, абсолютно уверенным в себе. И я в очередной раз убедился, что княгиня Анна никогда не делает того, чего не хочет, и никогда не отказывается от того, чего хочет.

— Я изначально советовала брату выдать за тебя Ведану, а не за Веславу, — игриво произнесла она, и провела рукой по моему бедру к паху. — Веслава, светлая ей память, была слишком похожа на отца — холодна и расчетлива до самых костей. А Ведана — другая. Ведана умеет любить. И тебя любить будет, если ты захочешь. А ты, как мне доподлинно известно, можешь, в чем я в свое время убедилась лично, и не только можешь, а обязан оставить многочисленных потомков!

Новгородская многозначительно опустила взгляд на мой пах, и я покраснел так густо, что почувствовал, как пунцовеют даже мочки ушей и горят выступы скул под щеками. Это было не возбуждение и даже не настоящее смущение — это была чисто физическая реакция организма, какой бывает у мальчишки, которого взрослая женщина впервые в жизни поставила в неловкое положение и который не знает, как из него выбраться, потому что вырваться нельзя — не положено по этикету. Хотел было отстраниться, чтобы ее ладонь соскользнула с моего бедра, но княгиня держала меня железной хваткой целительницы, привычной кромсать живую плоть на операционном столе и удерживать на нем дергающихся раненых.

— Любите друг друга, дети мои, любите много и часто! — добавила она и посмотрела в глаза Ведане, которая сразу опустила взгляд долу и стала разглядывать вышитый золотом узор на скатерти. — Молодая кровь требует своего, а Империя — наследников!

Княгиня сжала мне бедро еще раз — крепко, до боли, и наконец убрала руку. Ведана сидела рядом, не поднимая глаз. Ее щеки сделались такого густого красного цвета, что перебили румяна.

Второй тост по традиции должен был произнести отец жениха, но обоих моих отцов — биологического Игоря Псковского и номинального Игоря Изборского не было в живых. Моя бабка, чинно восседающая за общим столом среди прочих Апостольных князей и княгинь, не пожелала демонстрировать родственные связи.

Вечно молодая старуха была вынуждена приехать на эту свадьбу, потому что отказ был бы равносилен открытому объявлению вражды, но никаких иных обязательств от нее не требовалось, и она не собиралась их брать на себя добровольно. Я мысленно поблагодарил ее за это. Меньше всего мне хотелось бы слышать поздравительный тост от княгини