Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Слово взял брат Императора — легендарный, жестокий, безжалостный князь Олег Новгородский. На своей предыдущей свадьбе я получил от него в подарок дорогой меч. Он считал меня достойным арием и видел во мне мужа, обязанного защитить семью. И сейчас, поднимая кубок, князь Олег смотрел не на меня — он смотрел на Апостольных князей, рассевшихся вдоль длинных сторон стола.

— Брат произнес хороший тост, — сказал он низким раскатистым голосом. — Хороший и правильный. Я добавлю к нему всего несколько слов, потому что хочу, чтобы все, кто сегодня сидит за этим столом, поняли меня правильно. С первого раза. И мне пришлось бы повторять эти слова с мечом в руках.

Он сделал паузу. Зал затих. Затих настолько, что стало слышно, как потрескиваю многочисленные свечи.

— Олег Псковский и Ведана Юрьевна — моя семья, — медленно произнес князь Новгородский. — Племянница — моя кровь по сестре. Зять — мой кровный брат по обряду, которого я не объявлял прежде, но который я объявляю сейчас, перед всеми вами, во всеуслышание: я объявляю Олега Игоревича Псковского своим кровным братом по оружию, и любой удар, направленный против него, я приму как удар, направленный против меня!

Я невольно поднял на Олега Новгородского глаза. Он не предупредил меня о том, что сделает это. Не предупредил даже Императора, я был в этом уверен, потому что тот нахмурился. Это было неожиданным и лишним, учитывая то, что братья планировали убить всех гостей уже этой ночью.

— Желать я вам ничего не буду, — продолжил князь, повышая голос. — Не буду, потому что желать вам уже нечего: Единый и так дал вам все. Молодость, здоровье, руны, силу, красоту, древнюю арийскую кровь, благословение Императора и мое благорасположение в придачу. Просто живите долго и плодите многих детей! За молодых!

— За молодых! — выдохнул зал, и в этом ответном выдохе было сейчас куда больше единодушия, чем после тоста Императора, потому что страх объединяет людей сильнее долга.

— Горько! — вырвалось у кого-то.

Мы с Веданой снова поднялись с кресел. Снова обнялись. Снова поцеловались — на этот раз чуть дольше, потому что ее губы уже не дрожали, а легли на мои мягко и доверчиво. Гости затеяли счет, но я снова не обращал на него внимания.

— … двадцать восемь! Двадцать девять! Тридцать! — донеслось до меня, когда мы разомкнули объятия. Зал взорвался аплодисментами и громкими, протяжными выкриками — теми самыми, какими арии благословляют молодых на брачное ложе и многочисленное потомство.

Потянулись бесконечные поздравления и крики «Горько!». Речи, подарки и стихи. Потом снова подарки. Снова речи. Снова стихи. Снова поцелуи. Я начал терять счет всему, что происходит вокруг меня, потому что мозг отказывался удерживать в памяти лица, имена и услышанные фразы — слишком силен был тот огонь напряжения, который выжигал во мне способность к нормальному восприятию действительности.

Ведана за эти час-полтора окончательно успокоилась. Она уже не дрожала и не пыталась прятать руки в складках платья. С каждым новым «Горько!» она обнимала меня за шею все крепче, все увереннее, прижималась ко мне все теснее. Ее щеки рдели от румянца все ярче, а в широко раскрытых глазах появилось то особенное выражение, какое появляется у молоденьких девушек в первые часы пьянящего открытия собственной женственности.

Я упорно держал язык за зубами в прямом и в переносном смысле этого слова. Мне не хотелось будить в ней чувств, которые завтра я не смогу вернуть сторицей. И поэтому я просто целовал — мягко, бережно и осторожно, сдерживая естественные позывы плоти.

Апостольные князья и княжны на этой свадьбе вели себя гораздо более сдержанно, чем на свадьбе с Веславой. Периодически я всматривался в их лица, и мое сердце сжималось от странного чувства. Оно было сродни странному, болезненному любопытству по отношению к людям, которых я вижу в последний раз. У меня же шансы переждать эту ночь были. Примерно пятьдесят на пятьдесят — или переживу, или нет.

Гости отпустили нас с Веданой в специально приготовленные покои уже за полночь. К этому моменту я был совершенно истощен — и физически, и морально.

— Возьми меня на руки, — едва слышно шепнула Ведана, склонившись к моему уху.

Я улыбнулся ей — не вынужденной протокольной улыбкой, а уже совершенно человеческой и нежной, поднял девушку на руки легко, как пушинку, и пошел к двери через строй гостей, осыпавших нас лепестками роз.

Кроваво-красные лепестки липли к волосам, мягко скользили по моим щекам и забивались за воротник мундира, Гости выкрикивали пожелания, благословения и остроты, но я уже не различал ни одного слова. Слышал только общий ровный гул, и под этот гул я нес мою жену прочь из Приемного Зала, где через несколько минут начнется то, чего я не должен был видеть лично, и в чем не должен был участвовать.

Через несколько минут я вошел в специально приготовленную для нас спальню и опустил Ведану на кровать. Кровать эта в длину и в ширину была в полтора раза больше обычной. Над ней нависал балдахин из бледно-голубого шелка, расшитого серебряными звездами и тонким, едва различимым узором из переплетенных лебединых шей. Постель была застелена белоснежным льняным бельем, поверх которого лежали несколько горок шелковых подушек разного размера. На прикроватных столиках стояли свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, графины с медовухой, и серебряное блюдо с виноградом и медовыми сотами — традиционное угощение для первой брачной ночи.

Меня буквально трясло от адреналина, толчками поступавшего в кровь и расходившегося по всему телу горячими, болезненно-пульсирующими волнами. И виной тому была не хорошенькая девочка на брачном ложе, чьи раскрасневшиеся щеки и опущенные ресницы могли бы свести с ума любого. Виной было знание о том, что происходило в Приемном Зале Кремлевского Дворца.

В дверь негромко постучали. Ведана вздрогнула, широко раскрыла глаза и вопросительно посмотрела на меня.

— Кто это? — прошептала она.

— Сейчас узнаем, — ответил я, поднялся с края кровати и пошел к двери на ватных, чужих ногах.

Руны на моем запястье начали наливаться золотом. Это была не сознательная попытка, а чисто рефлекторная реакция организма, реагирующего на угрозу прежде, чем я успевал отдать команду.

Я открыл тяжелую створку. На пороге стоял князь Волховский.

Он был все в том же черном мундире, расшитом серебром, в каком сидел сегодня на торжестве в дальнем конце левой стороны буквы «П». Только сейчас, во полутемном коридоре, без яркого света восковых свечей, он показался мне куда более старым и куда более усталым, чем при свете свечей в зале.

— Я закрою дверь