Неправильный - Валерий Александрович Гуров

Когда и каким образом вы были завербованы немцами? Какое задание вы от них получили? И каким образом вы должны были поддерживать с ними связь? По рации?

Опять за рыбу гроши…

Его предшественнику я всё подробно разъяснял.

— Так в материалах дела всё это есть — посмотрите там.

— Вы мне тут не указывайте — что и где я должен смотреть! Отвечайте на вопросы!

Пожимаю плечами.

— Хорошо… Начнём с рации. Перейдя линию фронта, я утратил возможность таковой связи — эта рация попросту не способна работать на дальнюю дистанцию. Я и нёс-то её исключительно для нашей разведки — чтобы они, действуя на территории врага, могли бы слушать их переговоры.

Ты смотри — он и вправду всё это записывает?

— Второе. Каким, интересно, образом я смог бы вообще что-либо делать на нашей территории, будучи одетым в немецкую форму? Немцы, конечно сволочи, но не до такой же степени они вдруг поглупели?

Пишет… или придуривается?

— Относительно формы я уже пояснял — это было сделано по указанию полкового комиссара Никифорова. Свяжитесь с ним, он подтвердит. Нам было поставлена задача — и мы её выполнили.

— Полковой комиссар ранен и направлен в госпиталь…

Жив! Ну, кирпич с души!

— А все остальные бойцы его отряда?

— Кто именно вас интересует? Почему? — и ручка нацелилась записывать имена.

Он, реально, не шутит! Любое имя которое я сейчас назову — и человек вскоре окажется на моём месте! Раньше я попросту рассмеялся, если мне кто-то такое поведал бы…но сейчас мне не до смеха…

— Мы выполняли специальное задание!

— Я читал эти ваши… фантазии! — фыркает допрашивающий. — И хочу сказать, что вы совершенно незнакомы с инженерным делом! Выдумать такую чушь!

— И вы это можете утверждать со всей уверенностью? — скептически усмехаюсь я.

— Я-то могу! — с некоей угрозой произносит он. — А вам настоятельно советую подумать над своими словами!

— Как я понимаю, ни дивизионного комиссара Дьякова, ни генерал-лейтенанта Сомова в известность о моём прибытии вы не ставили? Или, хотя бы командира 38 пехотного полка полковника Дерягина?

— Вы что себе тут позволяете! — вскакивает с места лейтенант. — Жизнь на ниточке висит, а туда же! Ещё и условия ставить наглости хватает! Конвой! Увести арестованного!

Опять камера…

Да, что ж это за жизнь такая сволочная!

И ведь как нормально с начала всё складывалось!

По переходу линии фронта меня, естественно, допросили — командир взвода младший лейтенант Сапельников. Записав мои объяснения, он распорядился подобрать для меня подходящую форму и истопить баню.

Разомлевший от бани, я завалился спать. И поутру, вместе с сопровождающим, отправился в тыл. Ну, думалось мне, сейчас я всё им расскажу и тогда…

Рассказал…

Этот лейтенант уже третий, кто меня допрашивает.

И каждый допрашивающий хуже предыдущего!

Им, что, так вот прямо охота немецкого шпиона поймать? До сих пор, что ли не удалось ни разу?

Утро никакого облегчения не принесло.

Напротив, вчерашний лейтенант сухо объявил, что в случае дальнейшего упорствования, моё дело будет передано в трибунал. Интересно, а если я всё подпишу — оно куда-то ещё будет направлено?

Разумеется, я этот бред подписывать не стал.

Но и лейтенант оказался не трепачом — и уже на следующий день я выслушал приговор…

Вполне ожидаемый — высшая мера социальной защиты!

Как мне пояснили, у меня теперь есть пара-тройка дней, пока приговор не будет кем-то там утверждён. И уж после этого…

Валяюсь на койке и смотрю в потолок.

Дожил…

И стоило ли так рвать жилы? Чтобы, в итоге, оказаться здесь, в ожидании расстрела?

Первый день прошёл…

Когда лязгает засов, я только удивлённо поворачиваюсь к двери — какого черта вам ещё от меня нужно?

— Васин! На допрос!

Опять? Да, сколько ж можно-то…

Но, вместо надоедливого лейтенанта в кабинете сидит…дивизионный комиссар? Нихрена ж себе…

Не дожидаясь разрешения, опускаюсь на табурет. Дивизионный комиссар молчит, я тоже разговора не начинаю. А о чём, собственно, мы вообще можем говорить?

— Вы ведь сапёр, Васин? — поняв, что игра в молчанку не удалась, спрашивает он.

— И не только. В материалах дела всё есть.

— То есть вы можете обезвредить мину?

— Могу. И поставить могу и снять.

— А что-то более серьёзное?

— А конкретнее можно, товарищ дивизионный комиссар? Эдак-то, намёками, вокруг да около, долго ещё ходить можно — а толку с того?

Он поясняет.

Рядом с нами расположена железнодорожная станция. Большие склады со всяким важным добром. В том числе — и со взрывоопасным. Вчера на станцию был совершён налет –немцы сбросили какую-то необычную бомбу. И она — не взорвалась! Пробила крышу склада арттехвооружения и застряла в земле.

— Большая бомба-то?

— Саперы говорят — около пятисот килограммов.

— Скорее всего — с часовым взрывателем. До семидесяти двух часов задержка — потом…

— Обезвредить её можно?

— Честно? — прищуриваюсь я.

— Да.

— Нет. Там механизм самоликвидации установлен. Бомбу нельзя трогать, наклонять и перемещать — рванёт. А уж при попытке извлечь взрыватель — и к бабке не ходи! С чем склад?

— Снаряды, патроны… несколько эшелонов.

— Далеко отсюда?

Комиссар смотрит на стену.

— Километра… два…

— Услышим, значит. И почувствуем — когда потолок на башку упадёт.

— И наши сапёры…

— Ничего не смогут сделать. Они просто не имели дела с такими боеприпасами.

Дивизионный комиссар барабанит пальцами по столу. О чём-то думает.

— А вы — вы сможете?

— Могу попробовать.

— Тогда! — он встаёт. — Вам предоставляется возможность искупить свою вину…

— Нет.

Он осекается.

— Что — нет?

— Нет у меня никакой вины. Ни перед кем. Всё дело — липа чистой воды. Кому и зачем это надо — разбирайтесь сами.

— Не понял…

Он действительно не понимает! Надо полагать, в его практике это первый такой случай.

— Но… вас же тогда расстреляют! — приводит он свой, несокрушимый, надо полагать, в его глазах аргумент.

— Расстрел или подрыв — какая разница? Во первом случае хоть похоронят…

— Увести!

И я снова лежу на койке. Смотрю в потолок и считаю швы между кирпичами на стенах. Приносили еду — отказался. Ничего уже не хочу… Поспать, разве что?

Лязг засова.

Опять допрос?

Нет, входит какой-то старший лейтенант. А ему-то от меня что надо?

Оказалось, что он