Преданная. Любовь и долг - Лия Султан

Она отводит взгляд и смотрит на своё отражение в стеклянной дверце стеллажа.

— Мне написать заявление по собственному? — переводит взгляд на меня.

— Нет, — отвечаю жёстко. — Ты прекрасный специалист. Я ценю твою работу. Поэтому ты остаёшься. Но отныне полностью подчиняешься заму. Если будут спорные моменты — он доложит мне или Касыму.

Она медленно кивает, обдумывая.

— Значит, на этом всё? Ты больше не придёшь? Никогда?

— Мы оба получили то, что хотели от этой связи, разве нет?

— Да, — она выдыхает и смотрит в глаза. — И всё же мне жаль, потому что я начала к тебе привязываться. Ты этого не хотел, я знаю. Но от такого мужчины, как ты, трудно не потерять голову.

Она замолкает, потупив взгляд, и теребит пальцами край обложки ежедневника. Наконец после продолжительной паузы Саида встаёт, одергивает пиджак и смотрит так, будто этого разговора и вовсе не было.

— Тамерлан, пожалуйста... не говори никому о том, что между нами было.

— Конечно нет, — отвечаю жёстко, почти отрывисто.

Она вздрагивает от моего тона.

— Спасибо, — говорит вполголоса. — Потому что мне... было бы очень неловко. Ты же понимаешь, что никто не должен знать о том, что мы с тобой были близки?

— Не волнуйся об этом. Огласка невыгодна нам обоим.

Несмотря на то, что я вижу в её взгляде обиду, а в голосе — борьбу с самой собой, она вскидывает подбородок и идёт к двери. Остановившись у неё, оборачивается напоследок и говорит то, что я никак не ожидал услышать:

— Ты изменился, Тамерлан. За последние недели. Я не знаю, с чем это связано. Но надеюсь, ты нашёл то, что искал.

Глава 44

Глава 44

Жанель

— Не гони так, мы уже опоздали.

Лааль давит на газ и смеется, а я только качаю головой. Она такая отчаянная, любит драйв, скорость. Подруга сама позвала меня на открытие выставки, сама сказала, что заберет меня, и сама же опоздала.

— Мы не опоздали. Мы приехали по-казахски, — повернув ко мне голову, она подмигивает.

Ну да, все же говорят, что восточные народы любят опаздывать, и мы не исключение, но официальная часть должна была начаться полчаса назад, и что-то мне подсказывает, что она уже закончилась.

— Ладно, — усмехаюсь. — Я всё равно не люблю официоз и долгие речи. Так что немного-то мы и потеряли.

— Так и я о чём? — смеется Лааль, делая музыку громче. — Расслабься и получай удовольствие, детка.

Новый огромный Almaty Museum of Arts в самой дорогой локации города - это проект известного миллионера Нурлана Смагулова, построившего империю в двух направлениях: автобизнес и недвижимость. Эстет и коллекционер, он основал первый в стране частный музей современного искусства. Мы с Лааль, как ценители, поехали на выставку художницы с мировым признанием Алмагуль Менлибаевой. Я звала маму и Аишу, но они словно сговорились - любовь к искусству ни та, ни другая не разделяют.

Оставив машину на парковке, мы с подругой наконец входим в просторный холл и поднимаемся на второй этаж. Если не весь, то, по крайней мере, половина алматинского бомонда сегодня здесь. Элита держится обособленно от касты эксцентричных художников. Лааль сходу увидела знакомых и убежала поздороваться, а я поворачиваюсь к большой картине, выгодно подсвеченной и достаточно интересной, чтобы завладеть моим вниманием.

Читаю: «Маленькие боги на платье моей мамы, 1995 год». Для традиционной культуры орнамент, узоры на ткани, коврах и украшениях выступают носителями памяти, защиты и мировоззрения. Поэтому эту картину можно трактовать как детские фантазии, когда ребенок видит на узорах живых существ и они оживают, или символы памяти, которые передаются по женской линии, или же попытку найти сакральное в обычной вещи — мамином платье.

Я долго на неё смотрю, пытаясь разгадать. Рядом со мной встает мужчина, которого я чувствую физически.

Повернув голову, застываю, потому что это Тамерлан.

— Здравствуйте, Жанель.

— Это вы? — поняв, как глупо звучит, замолкаю, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Вспоминаю, что у него дома висит картина Лейлы Кулжан, которой я засмотрелась. Интересно, я всегда думала, что у него на уме только небо, самолеты и машины, а оказалось, всё совсем не так.

— Вы тоже любите современное искусство? — отвечает вопросом на вопрос.

— Да. В университете у меня был такой курс. Я не специалист, но немного разбираюсь, — вновь поворачиваюсь к полотну. — Но я смотрю на эту картину уже минут десять и всё никак не разгадаю. У меня всё время ещё мысль в голове играет, что в девяносто пятом мне было семь лет. Я жила тогда не здесь. Папа был консулом в Гонконге.

— А мне было двадцать, и я ещё учился. Столько воды утекло.

— Вы ностальгируете по молодости?

— Я больше скучаю по родителям, когда они были молоды и здоровы, — говорит он о бабушке и дедушке. — Но нет, у меня нет ностальгии по прошлому, и я не из тех, кто скажет: «А в наше время было лучше». Мне хорошо сейчас.

Мы одновременно поворачиваем друг к другу головы и смотрим всего пару секунд, после чего снова переключаемся на картину.

В голове уже совсем не «маленькие боги», а лицо мужчины с морщинами у глаз и сединой на висках. Ему пятьдесят один. Мне тридцать восемь. Разница ощутимая. Почему же меня так неудержимо тянет к нему? Почему каждый раз, когда он рядом, я перестаю думать о возрасте, о прошлом, о том, кто он мне и кто я ему?

— Пойдёмте, — он кивает в сторону другой картины. — Там тоже интересно.

Мы переходим к следующему полотну — абстракции с национальными мотивами. Тамерлан говорит о ней, и я слушаю, затаив дыхание. Он чувствует цвет, композицию, смысл.

Я ловлю себя на том, что мы стоим слишком близко, и я уже не замечаю людей вокруг, потому что он занял собой всё пространство.

— Вы здесь один? — спрашиваю я, хотя понимаю, что вопрос слишком личный.

Тамерлан качает головой.

— Батима приехала. Она хотела развеяться, а Касыма нет в городе.

— Мама? — не скрываю удивления. — Она же не интересуется искусством...

— Ей захотелось выйти в свет, — он пожимает плечами. — Я не спрашивал о причинах.

Я ищу взглядом бывшую свекровь