Зимний дворец, Дворцовая набережная и Эрмитаж. Прогулки по Петербургу - Алексей Викторович Домбровский

Много ценностей осталось в Эрмитаже во время блокады не только потому, что их не успели вывезти, но и потому, что их было невозможно вывезти. Не стали снимать со стен холсты в «Лоджиях Рафаэля», только окна галереи зашили досками и заложили мешками с песком. Впрочем, так же защитили многие окна музея. Не стали трогать и 500-летнюю фреску из флорентийского монастыря Доменика, написанную Фра Анджелико. В 1881 г. кусок стены с росписью был перевезен в Петербург, но еще одного путешествия фреска, скорее всего, не выдержала бы.

Множество тяжелых каменных ваз, бронзовых люстр и торшеров, каменных столов, художественной мебели, изделий из бронзы, скульптур, картин и т. п. снесли в подвалы и на первый этаж. Здесь же укрыли и экспонаты, привезенные в Эрмитаж из ряда пригородных дворцов-музеев. В подвале Нового Эрмитажа, под залом Афины, например, спрятали оставшийся фарфор. Для этого пол там предварительно засыпали слоем песка.

«В подвале под залом Афины нужно было укрыть тысячи предметов. Каждую вещь мы до половины закапывали в песок. Фарфоровые статуэтки, вазы, сервизы мы старались расставлять не только по размерам, но и по стилям – давала себя знать профессиональная привычка музейщика. Работали недели две. Огляделись перед уходом, сами поразились: экспозиция! Закончили мы работу утром 18 сентября» (Т.М. Соколова).

Слоем песка в ряде помещений засыпали и наборные паркеты из ценных пород дерева. Этот песок еще в начале войны доставили баржей, которая вошла в Зимнюю канавку. Песок выгрузили во дворе Эрмитажа, а затем разнесли по всему зданию (в первую очередь на чердаки) как защиту от зажигательных бомб. Занимались разгрузкой сотрудники музея вместе со студентами Академии художеств и Консерватории.

Эрмитажные подвалы использовались во время блокады не только для обеспечения сохранности невывезенных произведений искусства, но и защиты людей. В них оборудовали несколько бомбоубежищ, и сотрудники Эрмитажа в них попросту жили. Они собственными силами заложили подвальные окна кирпичом, сколотили топчаны, навесили металлические двери. Вместе с ними в подвалах поселились члены их семей, а также целый ряд известных искусствоведов, художников, ученых. В подвалах дворца позднее разместили и диспансер для ученых и деятелей культуры, страдавших дистрофией. Осенью и зимой 1941–1942 гг. численность населения эрмитажных подвалов достигала двух тысяч человек.

«Самой объемной работой была подготовка бомбоубежищ в подвалах, которые надо было приспособить для жилья, изготовить и расставить койки, заложить кирпичом окна, подготовить канализацию. Когда в сентябре начались систематические налеты немецкой авиации, то в бомбоубежищах Эрмитажа и Зимнего дворца жило две тысячи человек: оставшиеся сотрудники музея с семьями, ученые, музейные работники, деятели культуры и другие, также с семьями…» (Б.Б. Пиотровский).

Всего оборудовали 12 бомбоубежищ. Сотрудники музея занимали убежище № 3 в здании Нового Эрмитажа. Сюда поселили и архитектора А.С. Никольского. Именно по проекту Никольского в 1932 г. начали строительство стадиона на Крестовском острове. Устроенный в выемке огромного насыпного холма, он являлся одним из крупнейших стадионов в мире и самым крупным стадионом в СССР. А после войны на Крестовском острове под руководством Никольского спланирован и разбит Приморский парк Победы. Стадион, носивший имя С.М. Кирова и признанный памятником архитектуры, являлся неотъемлемым элементов задуманного архитектором ансамбля. Во время блокады деревянные скамьи стадиона разобрали на дрова, спасшие не одну человеческую жизнь. Но в 2006 г. «благодарные» потомки срыли земляную насыпь и уничтожили стадион, для того чтобы построить новую спортивную арену. Стоило ли для этого уничтожать творение А.С. Никольского? Думается, что для строительства нового стадиона вполне можно было бы найти и другое место.

Чтобы попасть в бомбоубежище № 3, надо было сначала пройти через несколько залов, выйти во двор и дойти до ведущей в подвал лестницы, которая находилась под аркой галереи-перехода. А.С. Никольский в своем блокадном дневнике записал: «Ночью этот путь – от подъезда до входа в бомбоубежище через залы и переходы Эрмитажа – фантастичен до жуткости. Светомаскировки на больших музейных окнах нет, а зажигать свет здесь не разрешается. Поэтому в Двадцатиколонном зале, в торцах его, стоят на полу аккумуляторы с маленькими электрическими лампочками. Все вокруг темно, как сажа. Далеко впереди в кромешной тьме мерцает маленький путеводный огонек. Собьешься с пути – наткнешься на колонну, витрину или косяк двери…».

В этом же дневнике архитектор отмечал: «С переездом в Эрмитаж… я стал много рисовать частью с натуры, частью по памяти и впечатлению. В результате этого рисования в течение октября, ноября и декабря накопилось около 30–40 рисунков, которые я разбил по темам на три тетради. В октябре я рисовал бомбоубежища с натуры, в ноябре – по впечатлению и памяти – Неву с кораблями, в декабре – залы, комнаты и переходы Эрмитажа».

Тогда же, прямо в бомбоубежище, состоялась и первая выставка его рисунков. В книге С. Варшавского и Б. Реста «Подвиг Эрмитажа» (Л., 1987) об этом подвальном вернисаже имеются следующие строки: «Вернисаж блокадных рисунков Александра Никольского состоялся тут же, в бомбоубежище. Однажды в декабре художник пригласил в свой угол эрмитажников, соседей по бомбоубежищу, и друзей, расквартированных по другим подвалам. Он положил на стол заранее отобранные листы, поставил перед собой кресло, сам сел на стул.

– Буду показывать, – сказал он».

Ныне эти рисунки А.С. Никольского хранятся в эрмитажном хранилище графики. Именно в холодных подвалах Эрмитажа архитектор при свете коптилки создавал проекты Триумфальной арки. И весной 1945 г. такую арку по его проекту возвели недалеко от Кировского завода. Жаль только, что она была временной, из фанеры, и до наших дней не сохранилась.

В подвалах Эрмитажа не прекращали работу и другие их обитатели. Писались статьи, читались доклады, рисовались плакаты. Это помогало легче переносить голод.

А 10 декабря 1941 г. в одном из залов, при температуре –12 °С, провели торжественное заседание, посвященное 500-летию узбекского поэта Навои.

Перед войной здания музея собирались ремонтировать и в Эрмитаж завезли столярный клей и олифу. В те годы их готовили из натурального сырья, а не из продуктов химической промышленности, поэтому после соответствующей обработки они вполне могли употребляться в пищу. Из клея варили студень, а на олифе жарили пирожки из очистков мерзлого картофеля.

Но этого было явно недостаточно, и сотрудники Эрмитажа, как и все жители блокадного Ленинграда, погибали от истощения. Чуть полегче стало после того, как заработала Дорога жизни по льду Ладожского озера. Немного увеличили паек. Стали вывозить людей на Большую землю. Но истощенные организмы уже не выдерживали, и люди продолжали умирать. Когда в апреле 1942 г. к моргу, устроенному в одном из помещений музея, подъехал грузовик, в его кузов погрузили 46 заледеневших