Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Грубияны мигом раздели их и привязали к лееру. Пираты, знаешь ли, всегда волокут пленников к лееру – перегибают навзничь или перекидывают и приторачивают руки к ногам. Мой товарищ видел однажды, как тринадцать разбойников отымели девицу таким способом: притиснули задом к лееру так, что в итоге сломали хребет и опрокинули через ограждение. Полагаю, они поступают подобным образом для пущего зверства: капитан Хилл как-то рассказал мне о старом французском злыдне, с которым познакомился на Мартинике; тот клялся, что получал удовольствие исключительно в случаях, когда женщина глазела на акул, которым она достанется после насилия, и что он, единожды вкусив таких яств, уже не мог жарить полюбовниц на суше.

– Ни слова больше, прошу! – взвыл Эбенезер. – Я жажду рассказа не о варварстве, а о несчастных жертвах!

– Тогда ты слишком нетерпелив, – мягко парировал Берлингейм. – Для тех, кто алчет познаний, даже самое злое деяние содержит в себе урок. Где я, впрочем, оставил женщин?

– У леера, с их честью in extremis[112].

– Да, правда, то выпал неудачный час быть женского пола, так как шестнадцать мужчин выстроились в очередь насиловать их. Супруг всё это время вымаливал пощаду для себя, ни словом не поминая дам, а жена сопротивлялась изо всех сил, но девица, узрев намерения пиратов, быстро затараторила по-французски, чего не понимал на борту никто, кроме меня; потом она спокойно, с французским акцентом спросила матросов по-английски, что им нужнее – её девственность или по сотне фунтов на нос? Сперва слова девушки проигнорировали, настолько они были захвачены её наготой. Но всю дорогу до леера она твердила своё, или скорее излагала предложение холодным и деловым тоном. Девица заявила, что происходит из французской аристократии, и мать её такая же, потому если бандиты нанесут им телесные повреждения, то всю команду непременно повесят, но если отпустят целыми и невредимыми, то каждый на борту в течение недели получит по сотне фунтов.

Тут я узрел возможность помочь им, если мне удастся ненадолго придержать вожделение пиратов. Для этого мне пришлось присоединиться к ласкам, учиняемым над ними – я даже кое-кого оттолкнул и сам погнал её к лееру, как бы намереваясь стать первым, но затем помедлил и, когда девица повторила предложение, крикнул: «Назад, ребята, давайте послушаем стерву, пока не отконопатили. За сотню фунтов мы наберём много шлюх!» Далее я напомнил им о нашем плане добраться, когда закончим с пиратством, до Франции, и спросил, разумно ли так рисковать тамошним приёмом. Моим главным намерением было задержать их хотя бы чуток и заставить подумать, ибо раздумье – известный враг насилия, и тот, кто насилует по здравому размышлению, поистине зверь! В этой мере уловка сработала: мужчины принялись высмеивать и бранить предложение, но с места какое-то время не двигались.

«Что ж вы, придворные дамы, плаваете в этаком нужнике?» – осведомился один, и дочь ответила, что они не богаты, но средств им хватит аккурат на выплату обещанного, после чего они впадут в нищету. Второй хамски спросил о матери: какого чёрта благородная особа не нашла своей жопе лучшего применения, чем повенчать её с этаким соплежуем-муженьком? Я подумал, что такой вопрос поострее, поскольку тот и впрямь выглядел грубым, заурядным торговцем. Однако дочь затараторила по-французски, и леди ответила, что супруг её происходит из благороднейшей виргинской фамилии. К чему девица добавила: «Если вам непременно нужно знать, то это был брак по расчёту», – а по сути дела заявила, что в точности как отец выкупил честь её матери своим имением, так и она теперь выкупит её у нас обратно за то же имение. Ребята восприняли это весело и засыпали насмешками мужа, который готов был от страха обделаться на палубе. Теперь им вполовину хотелось сношаться, а вполовину – заполучить сто фунтов, но оставалось не ясно, верить ли рассказу женщин.

Теперь ты уже знаешь, что при встрече с любым незнакомцем я спрашивал, не знавал ли он человека с фамилией Берлингейм. И пояснял, что у меня был друг, которого звали Генри Берлингейм Третий, и которому отчаянно хотелось доказать, что он не бастард. На борту все привыкли к моему вопросу и взяли привычку острить промеж себя в адрес Генри Берлингейма Третьего, как видной фигуры, которую все обязаны знать. Поэтому, когда леди произнесла свою речь, один наш остроумец сказал: «Если он знатный виргинский джентльмен, то уж наверняка водится с сэром Генри Берлингеймом, благороднейшим виргинцем из всех, кто когда-либо срал на табачном поле». И добавил, что если они такого не знают, то являются самозванцами, и к лееру их. Тут я решил, что игра проиграна, поскольку сия проверка на вшивость велась для оправдания харева. Но девица ответила, что действительно знает Генри Берлингейма из Джеймстауна, который прибыл туда с первыми поселенцами и назвался рыцарем; для убедительности она добавила, что в её кругу сильно сомневаются в благородности его происхождения.

Все преизрядно удивились, не меньше меня самого, и я решил рискнуть, если понадобится, жизнью, чтобы спасти женщин и продолжить расспросы. Мне ничего не оставалось, кроме как объявить, что всё, сказанное девкой о Берлингейме – чистая правда, а я со своей стороны верю и остальному, так что готов обменять её девичество на сотню фунтов. Теперь, когда изначальный ажиотаж поутих, большая часть пиратов была, похоже, готова поступить так же – тем паче, что до сих пор толку от нашего пиратства было чуть. Капитан Паунд повёл речь о заложниках, и было решено, что один из них останется до выдачи выкупа и поплатится жизнью, а также честью, если оного не будет. На этот счёт мать и дочь перебросились парой слов по-французски, после чего каждая принялась упрашивать оставить её, чтобы не пострадал отец.

– Какая заботливость! – возопил Эбенезер. – Подлец не заслужил такой любви!

Берлингейм рассмеялся.

– Так показалось всей команде, кроме меня, ибо я следил за их словами. Видишь ли, Эбен, эти милые женщины были отважными мошенницами. Дочь придумала хитрость и передала её матери на французском. Когда заговорили о заложниках, мать сказала: «Моли Бога, чтобы они взяли Гарри, тогда мы избавимся от него и ни на пенни не обеднеем». А девушка храбро ответила: «Ясно же, что если мы не убедим их в его ценности, они возьмут для забав тебя или меня». «Тьфу! – вскричала мать. – Эта тварь и bouc-merde не стоит!» – что в переводе означает испражнения козла. На что дочь заявила, что считает точно так же, и единственное спасение – предлагать себя и