Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

как суперзвезды, в том числе вопреки порядкам «большой» поэзии, многие бесспорные уже фигуры в диапазоне от Всеволода Емелина до Веры Полозковой, и каждый графоман, пишущий на «Стихи.ру», стремится к тому, чтобы однажды встать рядом с Бродским в чьей-нибудь ленте – и кто-то встанет, бывало такое не раз. В 2014 году из этого мира к нам пришло до сих пор самое знаменитое и самое громкое стихотворение российско-украинского конфликта – «Никогда мы не будем братьями», и возможно, его успех восемь лет назад (а с российской стороны было ли что-нибудь так же прогремевшее?) и стал одним из аргументов в пользу нынешнего государственного поэтического проекта. Центральный дом российской армии, например, ежедневно производит идиотские демотиваторы в поддержку СВО с рифмованными подписями от незнаменитых авторов, имена которых, если их гуглить, оказываются или провинциальными участниками литературных конкурсов, или даже сотрудниками минобороновских пресс-служб – первого поэта у этой войны нет, зато «обычных» – буквально сотни, и, как ни хотелось бы над ними иронизировать и издеваться, лучше отнестись серьезно даже к очевидным графоманам – почему бы не предположить, что по мере превращения «военного поэта» в массовую профессию начнет срабатывать закон больших чисел, уже сейчас случаются удачные строчки и удачные образы, и однажды хотя бы один из тех, кто сегодня у Киселева или в телепередаче «РЭБ» рифмует что-то Z-патриотическое, станет новой звездой, новым ну хотя бы Прилепиным от поэзии, человеком, чьи строчки осядут в нашей речи, а чье имя как-то само собой отделится от остальной массы – стоит помнить, что с Константином Симоновым где-то на второй год войны ровно это и произошло, 22 июня 1941 года никакого Симонова не существовало, а к 9 мая 1945 пришел бесспорный главный народный поэт. Потребность в таких фигурах (наряду с Симоновым вспоминают еще и Ольгу Берггольц, главный голос блокады) имеет то же происхождение, что и весь дедывоевальский комплекс российской власти, основанный и на поиске собственной легитимности в прошлом, и на желании отождествить себя, то есть правящую группу и лично Путина, с Россией как таковой, а Россия во многом – сама по себе поэзия (у Андрея Вознесенского была даже соответствующая видеома, если кто помнит этот жанр).

То есть в принципе у игры российского государства в поэзию есть, помимо дежурных утилитарных конъюнктурных, и вполне объективные предпосылки, но почему же тогда от всех этих стихов веет такой мертвечиной и калом? Ответ – тоже не в литературоведении, а в политике и в этике. Те имена из 1941-45 гг., которые вдохновляют нынешнее начальство на навязчивое культивирование стихов как голоса воюющего государства, существовали в аномальном для советской традиции зазоре между казенным и человеческим – их же всех дрессировала советская власть, все они, ею воспитанные, начинали в тридцатые с коммунистической трескотни, наследуя если не Демьяну Бедному, то, по крайней мере, Маяковскому в его газетно-плакатной ипостаси, и именно по мере того, как эта трескотня оказывалась непригодна для военных условий, они уходили из идеологического в человеческое, находя там – кто Василия Теркина, кто актрису Серову, кто – в тесной печурке огонь. Их не назовешь антисоветскими, конечно, но все, чем оказалась ценна русская советская поэзия Второй мировой войны, писалось принципиально вопреки всем прежним политическим установкам. «Жди меня, и я вернусь» – это прежде всего неосознанный спор с казенными лозунгами, случайная ставка, сыгравшая в военной рулетке. А если бы их всех, всю секцию поэзии Союза советских писателей, вызвали в ЦК и сказали, что вот, товарищи, нам нужен новый Пушкин – ничего бы не вышло (как не вышло на закате сталинизма, когда партия натурально потребовала новых Гоголей и Салтыковых-Щедриных). Сейчас, когда политическая установка, спускаемая поэтам по линии нового их начальства, бесспорна, вместо поэзии получается рифмованное военкорство, оправдывающее то, что нельзя оправдывать, изображающее сочувствие там, где его нет и быть не может, зовущее туда, где сами поэты не хотят оказаться.

Провальный эксперимент при этом – тоже эксперимент, а стиль, так и не ставший большим – все равно стиль. Призванные и мобилизованные для Z-кампании поэты в реальном времени создают материал для послевоенных исследований – литературоведческих, социологических, политических. Их строчки удобрят почву для будущих стихов, которые обязательно будут написаны, если Россия будет жива.

27 июля 2022

У Лаврова африканское турне, там всякие местные ритуалы, которые для критиков российской власти стали тестом на расизм, и они его в основном не проходят – просыпается, видимо, в людях советский школьник, у которого негр это что-то заведомо смешное, и если негр надевает Лаврову на голову гирлянду, то смешным делается и Лавров. И пока одни смеются, а другие на них шикают, новости об экзотических церемониях застревают в ручейке скромных побед российской дипломатии – где-то (в Нигерии?) будут принимать карты «Мир», а кто-то (Конго?) намекает, что готов признать ДНР и ЛНР. Лавров сидит в дыму от воскурений и думает – «сначала вас не замечают, потом над вами смеются, потом вы побеждаете».

Российская официальная риторика на тему БРИКС, ШОС и прочих тому подобных структур – это прежде всего спор с теми, кто говорит, что весь мир против нас. «Против нас» только Запад, а человечество ведь Западом не исчерпывается, и население БРИКСа – более трех миллиардов, кто на нас с Иваном Ивановичем? Точнее, конечно, с Си Цзиньпиновичем, и давно понятны все слабые стороны прокитайских надежд в российской политике, но в сравнении с Западом Китай ведь действительно ведет себя с Россией почти как союзник, и Турция как партнер, и Иран как друг. Африканцы опять же новыми глазами смотрят на Лаврова, безусловно, понимая, что это не колонизатор приехал, а новосел третьего мира – особенный, конечно, но гораздо более интересный, чем в те времена, когда Россия обсуждала судьбы Африки на саммитах G8 в компании взрослых.

Это пока еще смешно и непривычно, но подгоняемый украинской войной и западным давлением цивилизационный выбор сделан, и никто не гарантирует, что есть обратная дорога. Закрывается трехсотлетний петровский проект, заколачивается окно в Европу, прочерчиваются новые маршруты, расставляются новые приоритеты. Напрасно говорили об изоляции, весь мир действительно не исчерпывается Западом. В изоляции живет КНДР, а у России – новая, просто другая глобализация. В экономике, в культуре, в политике. Оставшиеся без американского кино российские кинотеатры спасет Болливуд (зря все забыли культ индийского кино в СССР), российские отличники будут поступать в китайские университеты, об иранских беспилотниках для российской армии уже говорили, а есть