Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

ситуация драматично повторилась на Украине, никто ведь не писал, что, мол, кстати, это уже было в Эстонии – мирно, спокойно, проехали, забыли, и можно было бы сделать, наверное, вывод, что сосуществование двух православных церквей в стране характеризует сосуществование двух, эстонской и русской, этнических общин, но на самом-то деле понятно, что не так на этой картинке – если люди не ссорятся из-за веры, иногда это просто значит, что до этой веры им дела нет, и реальная вера у них другая.

И уж применительно к Эстонии нет вообще ничего загадочного в том, о какой именно вере идет речь. Что по-настоящему свято для русскоговорящих жителей страны, и что невыносимо для эстонцев. Прямо сейчас в преимущественно русском (80 процентов горожан, причем у 36 процентов – российские паспорта) городе Нарва разворачивается драма вокруг памятника советским солдатам второй мировой войны. Центральная власть во главе с президентом Аларом Карисом настаивает на срочном сносе памятника, но даже мэр Нарвы эстонка Катри Райк выступает против сноса, поскольку памятник, по ее словам (и она права, конечно) – часть идентичности местного русскоязычного населения. Горожане, ожидая сноса, дежурят возле памятника, были случаи, когда им удавалось отогнать от места строительную технику, уже вроде бы готовую памятник сносить, на самом памятнике постоянно сидят русские дети, выполняющие роль живого щита – попробуй снеси живых детей, эстонец!

Развязки пока не было, и никто не знает, какой она будет, но понятно уже, что речь идет о втором издании «бронзовой ночи», поставившей пятнадцать лет назад Эстонию на грань гражданской войны, и если рассуждать о разнице между тогдашними событиями и нынешними – ну да, тогда была столица и самый важный в стране советский памятник, сейчас – провинция, да и сам памятник не Бог весть какой – не братская могила с эксклюзивным изваянием, как в Таллинне, а типовой танк на пьедестале, каких в каждом райцентре по всем постсоветским странам тысячи, не меньше, чем Лениных (и в каждой локальной постсоветской войне, от Карабаха до Донбасса, обязательно есть история, как старую тридцатьчетверку сняли с постамента, подправили что-то в движке, и поехала она на фронт). Но при этом – понятно, чем 2007 год отличается от нашего времени, тогда времена были вегетарианские, и Россия на официальном уровне хоть и возмущалась (беспрецедентно сильно по тем временам), но ничем всерьез не угрожала, и на грань войны наши страны снос памятника все-таки не ставил, а сейчас война на Украине, и у России отношения в том числе с Эстонией – хуже некуда, и, наверное, уже нельзя исключать и вооруженного вмешательства России, если в Нарве начнется большая массовая драка между русским большинством и эстонской полицией. Ситуация, в общем, паршивая. Снесут – гарантировано побоище плюс ненулевой риск внешнего вторжения, не снесут – русские радикалы почувствуют силу и, чем черт не шутит, провозгласят народную республику.

Мудрее всего, наверное, было вообще не пытаться снести памятник, но «мудрее» – слово вообще сейчас неуместное. Украинская война и исторический минимум международного влияния России – откровенно говоря, это лучшее время, чтобы избавиться от советского монументального наследия, а избавляться от него, с эстонской точки зрения, нужно обязательно, да и не только с эстонской, объективно – советская мифология освобождения, ставящая знак равенства между изгнанием немцев и свободой как таковой, сама по себе довольно спорная, а применительно к прибалтийским странам еще и подлая, потому что, очистив Литву, Эстонию и Латвию от немецких войск, красная армия на этих территориях продолжила то, о чем Сталин договорился с немцами в 1939 году, и что советская власть успела там сделать до лета 1941 года – депортации, массовый террор, коллективизация и прочее. Нарвский танк, как и любой советский монумент, символизирует не избавление от немецкой неволи, а всего лишь замену ее на советскую, и эстонец, ненавидящий этот танк – разумеется, он в своем праве. Вся спорная составляющая сюжета касается наших, русских.

Те из них, кто постарше, могут еще помнить, как ходили мимо того танка тридцать пять и больше лет назад, не замечая его и точно не считая его святыней – ну, стоит, ну и ладно. Пили возле него, наверное, пиво, залезали на башню, выгуливали рядом собак – да что угодно. Особое сакральное значение таких монументов в странах Балтии – явление сугубо постсоветское, основанное прежде всего на остроте межнациональных противоречий в Эстонии и Латвии (в Литве с этим попроще – русских там и в советские годы было меньше, гражданство им давали на тех же основаниях, что и литовцам, и не поэтому ли за тридцать лет в Литве не было ни одного скандала с советскими памятниками, хотя там даже могилу генерала Черняховского раскопали и отправили его прах в Москву, а памятник – в Воронеж), на трудностях с гражданством и языком, на беспрецедентной для современной Европы официальной второсортности огромной диаспоры.

Постсоветский кризис русской идентичности – общая беда разделенного народа, переживаемая до сих пор в том числе и Россией, но прибалтийские русские – авангард этой беды, пионеры, первыми оказавшиеся в одночасье в ничем и никем не сдерживаемой враждебной среде и вынужденные наощупь и без внешней поддержки искать и политические, и моральные точки опоры, за много лет до путинского культа Победы обнаружив, что не культура, не религия и даже не язык, а только 1945 год может быть той точкой сборки, которая позволит чувствовать себя сплоченным единым сообществом и разговаривать с титульным народом с позиции если не силы, то, по крайней мере, моральной правоты.

Эта гражданская религия рождалась и складывалась там, на месте, без особой связи с Россией, которая в девяностые и начале нулевых еще не знала слова «победобесие», потому что и явления не было. Кто знает, как все сложилось бы, если бы у нас все осталось по-прежнему – в прежней матрице «праздника со слезами на глазах», без георгиевских лент, без «главного храма вооруженных сил» и без «можем повторить». Но вышло именно так, как вышло – метаморфозы политики памяти в Москве и, как кульминация, интегрирование победного культа в украинскую войну, сделали победный культ прибалтийских русских частью самого зловещего для Европы контекста, превратив по умолчанию даже самых спокойных и немаргинальных людей, которые привыкли возлагать на 9 мая цветы к памятникам в своих городах, в соучастников Z-операции и маркированных врагов государства. И, допустим, это мы с вами понимаем, что жесткая привязка русской идентичности в странах Балтии к победному культу – не вина местных русских,