Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

На протяжении всей поездки я встречался и разговаривал почти со всеми пассажирами третьего класса. Но меня особенно интересовали евреи. Все рассказывали мне о своей жизни и о том, что заставило их эмигрировать. Передо мной открылось море человеческих бед, страданий, голода. Изгнание раскрылось передо мной во всей своей широте, глубине и трагизме. Есть евреи, бегущие из царской России, из варварской Румынии, из антисемитской Польши и Галиции, где им на каждом шагу ясно дают понять, что они нежелательные иностранцы, у них вырывают изо рта последний кусок хлеба и бойкотируют в обществе. Они там культурно и политически унижены и с ними обращаются самым худшим образом. Евреи бегут из этих земель, как от чумы: молодые, старые, мужчины, женщины. Эмиграция приняла национальный характер. Еврейские солдаты сбегают из казарм, где с ними жестоко обращаются. Молодые люди бегут, потому что не видят для себя будущего в своей стране. Они используют любую возможность, чтобы заработать на достойную жизнь. Чем сильнее, здоровее и энергичнее, тем скорее вы бежите. Эмигрируют более сознательные люди, которые не хотят жить, как их отцы и деды, в постоянном голоде, нужде, в постоянном страхе перед полицией. Они не хотят жить в странах, где они лишены всех человеческих, гражданских и национальных прав. Это про бундовцев, сионистов, ассимиляционистах, националистах…

Да, во время поездки я заметил, что есть, так сказать, эмигрантская психология. У эмигрантов присутствует чувство неполноценности, порабощённости, вины — особый вид комплекса неполноценности. Кроме того, они страдают от беспокойства на протяжении всего пути, вдруг их по каким-то причинам не пустят в Америку, и родственники не приедут на корабль, чтобы их забрать, и их отправят обратно, так сказать, домой. И тогда останется только броситься в море. С «там» уже свели все счёты и сожгли все мосты. У них есть только одна надежда в жизни — найти в Америке новую жизнь, лучшую, более красивую, более человечную.

А женщины моются часто, моют волосы очень крепкими жидкостями, поэтому там вообще ничего не заводится. Они не плачут, глаза не должны покраснеть, лица держат так, чтобы не забрызгать, и не спускают глаз с детей. Но никто не уверен, позволят ли им войти в благословенную землю, землю их новой жизни. И чем ближе мы подходим к американским берегам, тем сильнее страх, что они пропадут, если им откажут во въезде. Создаётся ощущение, что страх накрывает всех эмигрантов, как одеяло, и в последние дни путешествия среди них нельзя заметить ни одного радостного лица.

На восемнадцатый день мы прибыли в Америку. Мы прибыли в Бостон в первый день Песаха 1905 года. Сообщество Бостона предоставило нам вкусные пасхальные блюда. Мы опробовали первый седер на корабле. К нашему седеру пришли какие-то бостонские евреи — какие-то очень крупные люди, которые говорили друг с другом по-английски, а с нами — на ломаном идише, они утешали нас, подбадривали и обещали, что всё будет «all right» и что завтра утром все мы будем выпущены и сможем идти куда захотим.

Так и было на самом деле. Утром нас вызвали в большой дом, полный иммигрантов. В другой большой комнате сидели представители правительства, которым предстояло допросить иммигрантов. Полицейский охранял нас и называл имена тех, кого нужно было допросить первым. Мы были удивлены тем, насколько добры и благородны полицейские к нам, иностранным беднякам.

Пришла моя очередь. Ещё одно чудо: со мной хорошо говорят на идише. Люди задают мне несколько вопросов, и я отвечаю так, чтобы они считали меня будущим хорошим гражданином Соединённых Штатов Америки. Из Бостона мне нужно было ехать в Нью-Йорк, и полицейский отвёл меня и многих других на поезд, посадил в вагоны и выдал нам билеты.

Первый раз в Нью-Йорке

Я прибыл в Нью-Йорк на второй день Песаха. Суматоха в Нью-Йорке удивила меня, и по пути к дому сестры я решил немного прогуляться и попал в наш еврейский квартал: Кэнал-стрит, Восточный Бродвей, Мэдисон, Генри-стрит. Одно удовольствие: все магазины еврейские, на каждом шагу говорят на нашем идише. А вот бежит мальчик, держа в руках стопку газет и кричит: «Тагеблат («Ежедневный листок»)[194], Тагеблат». Читать. Я не читал газет сорок дней, и набросился на эту как жаждущий. Я жадно читаю новости и узнаю, что Россия продолжает проигрывать в войне с Японией, замечаю, что в России пахнет политической весной. Я хорошо провёл время. Но, что действительно поразило меня, так это то, что на многих магазинах есть еврейские вывески. Вот вижу двухэтажный дом «Форвертс»[195], вот редакция «Тагеблата», а вот прохожу «Образовательный канал». Вдоль улицы я вижу множество синагог, очень близко друг к другу, с объявлениями, что здесь будет выступать известный раввин, а там — другой известный раввин и есть Талмуд-Тора и классы. Старомодный раввин выкрикивает слова Пятикнижия со своими учениками, а на другой улице я вижу еврейский книжный магазин, где продают сидуры[196], Тору вместе с антирелигиозной литературой, анархическими и социалистическими газетами и журналами. Ещё дальше я вижу Бауэри, наш еврейский театр в Нью-Йорке, с огромными афишами, на которых я могу прочитать даже издалека разные имена, начиная от известных актрис Калиш[197] и Лицин[198] до звёзд: Якова Адлера[199] и Бориса Томашевского[200].

Ну, а такого я нигде не видел: еврейская свадьба…

Я всё ещё думаю, как дойти до дома 100. Это на 99-й улице, и люди советуют мне сесть на метро и доехать до 99-й улицы. Один еврей, поняв, что я вчера сошёл с корабля, зарабатывает большую мицву и отводит меня за руку к эскалатору, объяснив, что я должен купить билет, бросить его в автомат, чтобы пройти, и добавил, что, когда я увижу на станции номер 99, мне следует сразу выйти.

И вот я попал в дом сестры. Меня приняли очень тепло, а мой зять Джо Райсман принял меня даже дружелюбнее, чем моя родная сестра. Ещё один сюрприз: я не вижу в доме никаких признаков Песаха. Ужинают хорошо, но не пасхальной едой, а с хлебом, с булочками. Потом я узнал, что мой зять и сестра Елена не «тёмные люди», а «передовые», привычные ходить на анархические и социалистические митинги и массовые мероприятия. Они читают анархистский «Фрайя арбайтер штимме» («Голос свободного рабочего»)[201] и социалистическую «Форвертс», а он — мой зять — несколько лет назад даже недолго участвовал в