Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Рано утром он повёл меня в несколько магазинов, купил мне костюм, пару рубашек, шляпу, носки и ботинки и превратил меня из новичка в янки. Весть о моем приезде молниеносно разнеслась среди моих соотечественников, и родственники и гости в большом количестве пришли увидеть вновь прибывшего. Многие привозили нам подарки, многие брали меня с собой, чтобы показать Америку. Они показали мне Бруклинский мост, Кони-Айленд и Центральный парк и напоили «хорошим чаем». Самым добрым человеком для меня был Сэм — мой дядя Шломо — человек с золотым сердцем. Тогда он был фармацевтом (сейчас он дантист в Боро-парке, из Шломо Мышковского он стал доктором Сэмом Мишкиным).

Все приняли во мне участие. Родственники устраивали мне вечера, двоюродный брат учил английскому, сестра думала о месте назначения, дяди и тёти знакомили меня со своими друзьями и знакомыми и очень интересными девушками. И все хотели обо мне позаботиться. Думали о том, какую работу мне выбрать. Она должна быть приличной и хорошо оплачиваемой, а о куске хлеба я должен всегда беспокоиться.

Лично мне хотелось как можно быстрее начать трудиться, как можно быстрее что-то заработать и не зависеть от сестры и зятя, но мне категорически заявили, что после такой поездки мне придётся отдохнуть хотя бы две недели. У меня здесь большая семья: дяди, тёти, двоюродные дяди и двоюродные бабушки, бесчисленные двоюродные братья и сестры. Только моя старшая сестра Таня и старший брат Моше были не в Нью-Йорке, а в Сент-Луисе. И все рады гостю, приглашая его раз в неделю на ужин и на обед по воскресеньям. Родственники приглашают на ужин своих друзей и знакомых, и я за короткое время узнаю много нового.

Больше всего я общаюсь с моим дядей Сэмом. Мы едим вместе, и он впервые отводит меня в еврейские театры — я в восторге от игры актёров. Пьесы тоже были неплохие — тогда начиналась эпоха Якоба Гордина[203] в еврейском театре, и лучшие театры ставили его пьесы, и звезды нашего театра получили возможность развивать свои таланты и привлекать в еврейский театр лучших интеллектуалов мира. Я раньше видел лучший русский и польский театр и определённо понял, что наш еврейский театр им не уступает. Более того: идишский театр тронул меня больше, чем польский и русский театры. Он мне ближе, уютнее, понятнее и мне больше нравится.

Я также посетил несколько социалистических и анархистских лекций. Мне там было неинтересно. Даже лекции таких великих людей, как покойный Яновский[204], Фейгенбаум, Розенцвейг[205], доктор Раевский[206] и другие были мне отвратительны: плоские, дешёвые, глупые шутки, надуманные теории, неоригинальные, часто нерешительные, безрассудные, безответственные. И своими теориями они старались привлечь публику. Когда я выходил с лекции, мне было стыдно, что я слышал всё это своими ушами. Я был просто в восторге только от одного. Это от доктора Хаима Житловского. Потом он пришёл с бабушкой Брежковской[207] и оказался делегатом от партии эсеров, что меня немного раздражало в нём. Он, сам проповедующий, что еврейская интеллигенция должна работать в интересах еврейского народа, выступает от русской партии, а не от имени еврейской партии. Тем не менее мне очень понравились его лекции, и я не пропустил ни одну. Он имел обширное образование и знания, хорошо знал свой предмет, хорошо работал, был оратором по-еврейски, лучшим на еврейской улице. И его лекции действительно выявляли лучшее из того, что у нас было. Он превратил Клинтон-Холл в университет, где был самым популярным профессором…

Мой двухнедельный отпуск закончился. Мой семейный совет решил, что мне следует освоить профессию портного (закройщика женской одежды), а фактически, один из семейного совета, мой дядя Авраам Гордон, самый богатый из нашей семьи, который был владельцем магазина женской одежды, взялся обучить меня работе. И он сразу же будет платить мне три доллара в неделю.

Город Нью-Йорк

Для меня Нью-Йорк был самым замечательным городом, который я когда-либо видел. Каждый день приносил мне новые сюрпризы от Нью-Йорка и нью-йоркской жизни. Меня очень удивила свобода, которой наслаждаются жители Нью-Йорка. После Лондона я был удивлён яркостью и солнечным светом Нью-Йорка, парками, площадями, широкими красивыми улицами, зданиями и кондиционерами. Для меня всё — чудо за пределами чудес. Самым удивительным для меня была космополитическая природа города. Мне кажется, в мире нет ни одной нации, сыновья и дочери которой не были бы представлены здесь. Некоторые страны посылали сюда целые массы. Различные народы образовывали здесь свои гетто без вмешательства правительства и остального населения, и никто не вмешивался в их автономию в месте жительства или в их религиозные потребности. С большим интересом гулял я по кварталам, густо населённым итальянцами, евреями, ирландцами, поляками, греками, французами, неграми, китайцами, и никто не мешал друг другу. Точно так же, как мы, евреи, имели свои школы, синагоги, учреждения культуры, еврейские театры, еврейские газеты, благотворительные организации, политические клубы и организации, так и другие народы также имели свои собственные национальные учреждения. Мы, евреи, могли гораздо лучше общаться с русскими, румынами и поляками, чем в наших старых домах в Европе.

Да, — подумал я, — Нью-Йорк не космополитический город, как его обычно называют, а интернациональный город, и Нью-Йорк может быть примером гармоничного сосуществования разных обществ.

Мне рассказали о столкновениях между евреями, ирландцами и итальянцами. Особенно с ирландцами, которые нападали на бородатых евреев или еврейских детей. Еврейская молодёжная организация проучила их так, что они зареклись делать это снова.

Нью-Йорк тогда был не таким, как сегодня. Я не знал ничего дальше 125-й улицы. Никакого Бронкса тогда ещё не было. Метро тоже не было. В Бруклине ещё не было Бронзвиля. Евреи собирались в центре города, главными улицами которых были Восточный Бродвей и Гранд-стрит. В центре города были сотни улиц, и все они были густо населены. Дома имели четыре или пять этажей. Лифтов не было, люди поднимались наверх собственными ногами. Бедняки жили на верхних этажах, а богатые — на нижних.

На улицах всегда было полно людей, особенно детей. Самыми оживлёнными улицами были еврейские. Еврейское гетто представляло собой скопление различных групп евреев, таких как русские, поляки, румыны, венгры, галичане, и почти каждая группа имела свою территорию со своими школами, синагогами, ресторанами, развлекательными заведениями, и каждая группа продолжала жить на своей собственной территории как