Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

кораблей того времени. Там было темно, грязно и вонюче, хоть нос затыкай. Люди в корабле были набиты как сельди в бочку. Ступить было просто некуда. Большую часть пассажиров составляли евреи из Литвы, Польши, России, Галиции и Румынии. Но не было недостатка и в христианах из России, Польши, Франции, Ирландии, Испании, Италии, и, откуда только не было, у нас даже были представители чёрной расы, которых я впервые увидел здесь на корабле и которые вызвали моё огромнейшее внимание. Пассажиры представляли собой интернациональную группу беднейших, изгоев, оскорблённых, угнетённых, и все они отправились на поиски счастья в далёкие чужие края. Они слышали, что в Америке можно устроиться в деревне или на заводах в городах. А пищу нам на корабле давали такую, что многие называли её отравой. Даже итальянцы не хотели прикасаться к еде. Большинство евреев не хотели есть корабельную еду, потому что она была некошерной. Кроме того, большая часть пассажиров страдала от тяжёлой морской болезни. Тем не менее пассажиры-евреи не хотели голодать и призвали к забастовке.

Итальянские эмигранты произвели на меня совершенно иное впечатление. Я читал много переводов итальянских писателей дома и в Варшаве. Д’Аннунцио[193] когда-то даже был моим любимцем. Я представлял себе, как итальянцы едут в гондолах, пахнущих вином и мёдом, едут к любимым всем сердцем сеньоритам, играя и распевая свои серенады. Прекрасные сеньориты, слушая серенады своих любимых юношей, смотрят в окно и умиротворённо гадают. А серенады так чудесны, песня о любви в них так гармонична, так проникновенна, так романтична, что надо быть очень осторожной, чтобы не взглянуть сверху на исполнителя серенады и не одарить его такой девичьей улыбкой, от которой любимый почувствовал бы себя самым счастливым человеком на свете.

И вот я вижу униженных, злых итальянских эмигрантов, одетых в грязные камзолы, прикрывающие их лохмотья. И они не думают о гондолах, серенадах и сеньоритах. Они прекрасны даже в грязных вещах, но мне совершенно не нравятся их сеньориты: жадные, слишком загоревшие, грубые и небрежно одетые. Мне просто приходилось верить Д’Аннунцио на слово.

Славянские эмигранты понравились мне больше. Я мог без проблем разговаривать с русскими, белорусами и поляками, мы могли понимать друг друга с украинцами и балканскими славянами. И очень быстро я стал среди них очень заметным. Пустячок: я умею читать и писать на их языках. И я становлюсь автором писем. И меня загрузили работой. Почти все подходят ко мне и просят написать письмо домой. У меня есть время, и мне трудно отказать, и некоторые платят мне за это. Цена уже установлена — около пяти американских центов за письмо, вместе с моей бумагой и конвертом. И поверьте, в моем финансовом положении это очень пригодилось.

Что касается евреев, то я подружился с некоторыми молодыми людьми и двумя сёстрами с корабля, и мы были вместе почти всё время плавания. Одна была из Борисова, другая из Румынии.

Три дня мы плыли на север вдоль Ирландского моря, пока не достигли побережья Шотландии, где нас ждали несколько сотен шотландских мужчин и женщин, недавно иммигрировавших в Америку. Впервые я увидел лёгкие платья со складками, кружевные блузки и шляпки. Для меня они были похожи на ряженых в Пурим. Посмотрите-ка, даже полицейские и военные носят шикарные юбки. И чем богаче человек, тем дороже у него платье. А мужчины в юбках носят погоны, сабли… Мне они кажутся очень странными. Я не могу оторвать от них глаз.

Поэтому девушки, которые одеты как девушки в Варшаве и Берлине, производят на меня хорошее впечатление, и они гораздо красивее. Почти все они блондинки, ростом выше среднего, стройные, ловкие и грациозные, поэтому на них приятно смотреть. Я хотел бы с ними познакомиться, поговорить с ними, если бы не мысль, что я не знаю их языка, а они, к сожалению, совсем не знают нашего еврейского языка. У шотландцев был свой оркестр странных шотландских инструментов, и как только они начинали играть на палубе свои шотландские напевы, я оказывался рядом с ними и не уходил, пока они не заканчивали своё выступление. Хотя я не в восторге от их музыки. Мне показалось, что никакой мелодии нет, просто что-то похожее на декламацию. Был у них и хор, но он пел всего три раза в сопровождении оркестра.

На четвёртый день мы вышли в море. Из идиллии. Пассажиры чувствовали себя не очень хорошо. Многие люди лежали на своих койках, а те, кто чувствовал себя комфортно, обычно ложатся внизу, а затем поднимаются на верхнюю палубу. Я не могу находиться внизу, там воняет, запахи разные, вентиляции нет, и просто душно. Плюс там грязно, темно…

Я всегда бодр и думаю, почему я не болею. Я чувствую себя нормально, даже хорошо.

Я ел корабельную еду три раза в день, ни от чего не отказываясь, и имел невероятный аппетит.

На корабле евреи потребовали, чтобы им дали то, что они могут есть — селёдку с хлебом и чай. Капитан согласился, и евреи стали есть одну и ту же пищу три раза в день. Экипаж корабля был совершенно кошмарен. Пассажиры претерпели с ним немало хлопот, особенно доставалось молодым красивым девушкам. Обычно матросы обращались с нами, как если бы они были нашими господами. И отчаявшиеся пассажиры воспринимали это как небесную кару.

Во время нашей поездки море было штормовым. Временами мы опасались за целостность нашего корабля. Однажды нас разбудили посреди ночи, попросили надеть спасательные круги, отправили на верхнюю палубу и сказали быть готовыми. Тем временем матросы расположились около спасательных шлюпок. Все мы сидели на верхней палубе в страхе смерти, опираясь друг на друга. Иудеи читали псалмы, гои произносили свои молитвы. Тем временем мы узнали, что возникла проблема с топкой, но конец ужаса оказался хорошим: нам сказали спуститься вниз и лечь спать — опасность миновала. Топка оказалась в порядке.

На одиннадцатый день плавания море ужасно разозлилось и начало метаться, как в лихорадке, направляя всю свою ярость на наш корабль. Оно атаковало нас волнами выше нашего корабля и просто хотело уничтожить наш экипаж со всеми эмигрантами и всем, что на нем находилось. Волна за волной захлёстывали верхнюю палубу. Наш корабль сражался из последних сил за своё существование. Я поднялся посмотреть, как выглядит море во время шторма. И это стоило увидеть. Всё море, до самого горизонта, кипело и бурлило со всех сторон как котёл. Волны, одна больше другой, мчались в дикой гонке. Море было покрыто глубокими