Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

Что интересно, на следующий день я приехал к Бренеру[189], который в то время жил у Мармаров. Миссис Мармар рассказала мне, что Бренеру всю ночь было плохо. Я хотел уйти, но Бренер позвал меня. Я захожу к нему в комнату, и сразу после приветствия он мне тихо и горячо говорит:

— Знаете, почему меня вчера вечером тошнило от вашего выступления. Как молодой человек берет на себя задачу выступить перед такой большой аудиторией с таким упрощённым отношением к ивриту и поднимать жаргон до уровня нашего народного и национального языка? И вместо сионизма вы проповедуете территориализм. Скажите мне, Вы — еврей, у Вас еврейское сердце и еврейский ум? Если так, то как можно так говорить об иврите и Земле Израиля, с которой связана вся наша историческая жизнь и культурное развитие. Я бы так не акцентировал внимание на Вашем отношении к языковому вопросу, если бы не был убеждён, что Вы один из первых, за Вами придут другие, и тогда люди полностью заполонят и засорят иврит, которым мы гордимся перед всем миром и который имеет перед нами столько заслуг. (Разговор состоялся в конце 1904 года — за два года до Черновицкой конференции[190]).

Мне действительно было жаль деликатного, волевого Бренера. Через некоторое время я получил письмо от моего варшавского друга Гителя Шермана с известием о том, что все наши организации в России и Польше объединились в одну партию, давшую себе название «Еврейская социал-демократическая партия». Сионистские социалисты. Партия выпускает декларацию, которая ещё находится в печати и как только она появится, её отправят мне. С письмом я прибежал к Баркинсам, и тут же состоялся импровизированный пир с селёдкой, рыбой, хлебом, луком и мы до поздней ночи праздновали основание нашей партии.

Лично моя жизнь была ужасна — я просто страдал от хронического голода. Раз в день две булочки с кофе, которые я получал каждое утро от квартирной хозяйки, редко, очень редко второй приём пищи. Получаю письмо из Варшавы — мне не следует возвращаться. Полиция действительно меня ищет.

Найти работу в Лондоне для меня невозможно, и я уже начинаю думать об Америке. Я не хотел туда ехать, но видел, что другого выхода для меня нет. Я просто вынужден поехать туда. В Америке у меня две сестры и брат. И я попросил мою сестру Хелен, у которой положение было немного лучше, чем у других, прислать мне транспортную карту и немного денег. И получил ответ, что мне пришлют транспортную карту как можно скорее, а пока посылают два фунта, 10 долларов. Письмо было очень тёплым и сердечным. Письмо придало мне мужества, деньги меня просто спасли. После выплаты всех долгов у меня остался ещё целый фунт. Пустячок — этого хватит мне на целый месяц, и я не буду голодать какое-то время. Я уже всем сердцем решил поехать в Америку. Тем временем я провожу дни в библиотеках, посещаю лондонские музеи и провожу вечера с друзьями. Очень часто я прихожу в зал миссии, где находятся все еврейские газеты России и Америки, различные русские газеты и журналы, и я часто встречаю там Бренера, и мы проводим время в тишине. Там я также встречаюсь с нашей российской интеллигенцией. Люди делятся известиями с русско-японской войны. Иногда мы остаёмся подольше, слушая речь миссионера Лихтенштейна[191]. Кажется, это было ему по вкусу. Мы с ним вообще ничего не обсуждали. Мы его просто оскорбляли, называли ублюдком, предателем, продажной душой, возникали скандалы и даже пощёчины, пока не приедет полиция и нас не заберёт. Помню, однажды случился большой скандал, и полиция арестовала группу бундовцев. Он не ушёл и укусил полицейского за руку, так что тот его отпустил, потому что был занят перевязкой руки.

Около четырёх часов дня там подавали чай с ромом. И здесь я хочу подтвердить тот факт, что мы никогда этим не пользовались, какими бы голодными мы не были. На это время мы выходили, но надо добавить, что пить чай и есть хлеб среди читателей не считалось уместным. Возможно, именно это помогло им выжить.

У нас не было никаких контактов с английскими евреями, и они не интересовались нами, а мы не интересовались ими.

Я несколько раз встречался с раввином Адлером, который произвёл на меня очень хорошее впечатление, и Зангвиллом, который для меня был слишком англичанином. Я очень часто встречал наших русско-польских евреев, замечательный элемент. Они тепло и сердечно хотели помочь нам всеми возможными способами в нашей отчаянной ситуации, но мы не принимали их помощи. Мне также рассказали, что отношение членов и администрации «Шелтера» («Приюта») к страждущим иммигрантам было далеко не хорошим и не благородным.

В это время редактор ежедневной еврейской газеты в Лондоне «Прогресс» Х. Майер приехал с сионистского конгресса[192], где обсуждался вопрос об Уганде, и в огромном зале сделал доклад о конгрессе. Наша группа была в Уганде. После репортажа мы подняли такой скандал, что приехала полиция, чтобы нас арестовать. Но им это не пришло в голову…

Приближалось первое мая. Мы решили впервые выступить в Гайд-парке со своими громкоговорителями и со своим «стендом». Мы решаем маршировать вместе со всеми организованными рабочими Лондона. Нам нужен флаг, но мы не знаем, как должен выглядеть наш флаг, как его нести, где взять деньги, и кто должен быть у нас главным. Мы провели несколько встреч. Предлагается вызвать Сыркина, нашего друга из Парижа. Все коллеги с энтузиазмом относятся к этому. Но где взять деньги для Сыркина, который и сам нищий? Остаётся только отправить делегацию к Зангвиллу, который должен собрать на это деньги, а тем временем его коллеги и друзья должны собрать как можно больше со своих друзей и знакомых, а также на их собраниях и заседаниях.

Через несколько дней делегация приехала воодушевлённая: Зангвилл пожертвовал довольно крупную сумму и пообещал дать ещё больше. Коллеги и товарищи также принесли немного денег и телеграфировали Сыркину, чтобы тот приехал в Лондон первого мая, а сами взялись за изготовление флага. Вскоре мы получили ответ от Сыркина, что он приедет.

Наша группа на удивление маленькая. В нашем особом месте в Гайд-парке, с нашими любимым Сыркиным, под нашим собственным знаменем и вместе с организованными рабочими всего мира мы будем праздновать самый важный рабочий праздник — Первое мая.

Незадолго до Первого мая в Лондоне произошла интересная дискуссия между Зангвиллом и его женой, гойкой