Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

А в селе-базе их ждали. Офицеры проверяли часы, повара гремели бачками, надеясь, что к ужину «элита» вернется с докладами об первых успехах. Но лес молчал, и так было во всех трёх отрядах. Через день они с взводом крайне недовольных армейцев прошли по предполагаемому маршруту группы и ничего не нашли. Простые солдаты были безумно рады, что выход прошёл без эксцессов. Прошла неделя и ничего, за исключением пары диверсий на железке. Затем охотник снова двинулись в лес и снова с концами. Оставшаяся десятка не знала что делать, разумеется, что соответствующие рапорты они отправили, но я решил их больше не мучить. Просто ночью полтора десятка охотников, правда несколько человек оказались из обслуги, бесследно исчезли. Мы тихо пришли, не тронув обслугу и также тихо прибили охотников, а затем не оставляя следов забрали их тела и одежду с вещами с собой. Утром обслуга обнаружила исчезновение оставшихся охотников. Это произошло одновременно во всех трёх сёлах.

Гиммлер был в ярости, но эта ярость была холодной и расчетливой. Докладывать Гитлеру о том, что элитные «Ягдкоманды» растворяются в украинских лесах, как сахар в кипятке, он не собирался. Для фюрера план «зачистки» должен был идти по графику. Чтобы спасти свою репутацию и доказать эффективность СС, рейхсфюрер отдал приказ: «Прекратить бессмысленные лесные прогулки. Перейти к тактике тотального возмездия».

Три карательных отряда получили приказ выдвинуться к крупным селам, которые, по данным гестапо, «укрывали бандитов». Приказ был прост: сжечь дотла, население уничтожить.

Мюллер передал сигнал еще до того, как каратели покинули свои пункты дислокации. Когда я получил данные, я понял: время «тихой работы» прошло. Каратели не ищут нас в лесу, они идут убивать тех, кто не может себя защитить. Значит, они должны встретить свою смерть раньше, чем разожгут первый факел.

— Выходим, — коротко бросил я. — На этот раз работаем в полный голос.

Наш отряд двигался по проселочной дороге, скрытой густыми посадками. Впереди, уверенно разрезая дорожную пыль, шли четыре наших БА-10. Следом — грузовики, в кузовах которых замерли бойцы в маскхалатах «Леший». Мы не прятались. Мы шли наперерез карателям, точно зная, в какую минуту они войдут в село.

Когда до цели оставалось два километра, мы увидели отсветы первого пожара. Твари не стали ждать — начали с окраин.

— Газу! — скомандовал я.

Бронеавтомобили рванули вперед, их моторы взревели, перекрывая гул огня. Мы влетели в село, когда каратели только начали сгонять людей на площадь. Эффект был ошеломляющим. Четыре башни БА-10 синхронно развернулись в сторону немецких грузовиков, и почти сразу ударили 45-мм пушки.

Первый же залп разнес штабной «кюбельваген» карателей, превратив его в груду искореженного металла. Следом заговорили пулеметы ДТ. Эсэсовцы, еще секунду назад чувствовавшие себя хозяевами жизни, замерли от ужаса. Из пыли и дыма на них вылетали фигуры в «леших», которые двигались с пугающей слаженностью, не теряя ни секунды. Это не были «партизаны» в лохмотьях — это была регулярная, отлично вооруженная армия, нанесшая удар с точностью часового механизма.

— Всем лечь! — разнеслось над площадью.

Каратели пытались открыть ответный огонь, но наши бойцы, работая как единый организм, подавили любые попытки сопротивления еще в зародыше. Мы не просто стреляли — мы перемалывали их в пыль. Пулеметные очереди скрещивались, не оставляя пространства для маневра. Эсэсовцы, осознав, что попали в ловушку, бросали оружие и пытались бежать, но бежать было некуда — мы перекрыли все выходы.

Через десять минут всё было кончено. На площади, среди догорающих грузовиков карателей, лежали те, кто еще утром мечтал о «победе над бандитами». Мы не оставили в живых ни одного эсэсовца.

Я вышел из люка бронеавтомобиля, глядя на ошарашенных сельчан. Люди смотрели на нас, как на спустившихся с небес мстителей.

— Вы свободны, — сказал я, снимая маску.

Пока мои бойцы оперативно собирали документы и трофеи, я понимал: это послание Гиммлеру. Он хотел сжечь села? Теперь он получит подтверждение, что каждая попытка сжечь село будет стоить ему целого карательного отряда. Мы перешли к стадии открытого противостояния.

Пока в Берлине Гиммлер пытался скрыть масштаб катастрофы, в Советском Союзе развернулась настоящая информационная война, в которой «Гридень» стал главным героем.

В каждом тыловом городе, в каждом прифронтовом госпитале и на заводах крутили кинохронику. С экрана, на фоне серых лесов и разрушенных штабов оккупантов, смотрели суровые лица моих бойцов. Кадры были смонтированы профессионально: вот разгромленная колонна, вот захваченные знамена, вот пленные эсэсовцы, понуро идущие под охраной «леших». А кадры. В которых мои бойцы штурмуют здания комендатур и гестапо в Житомире и Ровно, а затем казни высокопоставленных палачей вызывали самый бурный восторг. Или как мы освобождали людей в самый последний момент, когда их уже собирались убить. Это кино было сильнее десяти дивизий — оно давало людям право на надежду.

Повсюду — на столбах, на стенах полуразрушенных домов, в землянках — висели плакаты. На них были изображены мы: бойцы в маскхалатах, сливающиеся с лесом, с ППШ и СВТ в руках. Художники постарались: фигуры выглядели монументально, почти сказочно, как богатыри из былин, вышедшие из чащи, чтобы покарать захватчиков. Плакат гласил: «Гридень придет — порядок наведет!».

Для немецких солдат эта пропаганда стала настоящим проклятием. Политуправление напечатало множество листовок на немецком, в котором все немецкие солдаты предупреждались, что за преступления против мирного населения они будут иметь дело с «Бригадами специального назначения войск НКВД». Кстати те две бригады, что уже выбросили, тоже не сидели без дела. Они, повторяя мои действия, также рассаживали пойманных живьём карателей на колья. Уже весь немецкий тыл был в курсе, а среди немецких солдат ходили слухи одни страшней других. Мы перехватывали их листовки, в которых было видно явное беспокойство: они пытались высмеять «Гридня», объявить его выдумкой советских политруков, но страх в их глазах при встрече с нашими бойцами говорил об обратном. Немцы начинали бояться теней. Любой шорох в лесу теперь ассоциировался у них с приходом «леших» с плакатов.

Кинохроника работала без выходных. Она превратила нас в миф, а миф — это то, что невозможно убить пулей. Пока в Берлине множили отчеты об успехах, на нашей стороне множили легенды. И с каждым новым показом хроники враг становился всё слабее, ведь воевать с реальностью — это одно, а пытаться победить миф, который смотрит на тебя с каждого плаката, — задача для них невыполнимая.

Гиммлер сидел в своем кабинете в Берлине, и в этот раз тишина