Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Впрочем, есть и более сдержанные суждения. Выдающийся историк П. Н. Зырянов, ныне покойный, в книге о премьере отметил противоречивость его образа: «К сожалению, в проведении политики репрессий он видел свой долг, свой крест, непременное условие для осуществления программы реформирования. Они сильно отягощали его совесть, но он, зажав свою человечность, проводил их жестко и непреклонно...»750 В работе Зырянова нет оправдания карательных действий власти при Столыпине, но нет и тщательного разбора всего того, что делалось в этой сфере.

Еще один крупный историк — С. А. Степанов, — рассказывая о репрессиях и казнях времен премьерства Столыпина, признает его личную ответственность за них, однако воздерживается от каких-либо оценочных суждений751.

С. Ю. Рыбас в своей биографии премьера умудрился практически не коснуться темы государственного насилия при Столыпине752. П. С. Кабытов пишет о преобладании карательно-полицейских мер по отношению к бунтующим крестьянам в последний период его пребывания в кресле саратовского губернатора753. Дальнейшие репрессивные шаги, за которые Столыпин был ответственен уже на более высоких постах, в книге Кабытова не освещаются.

Но большинство авторов, затрагивающих проблему репрессий и казней при Столыпине, не отличаются сдержанностью и нейтральностью. Их мнение на этот счет — однозначно позитивное.

Ныне покойный историк-любитель, бывший министр финансов Б. Г. Фёдоров считал всю карательную политику Столыпина, включая виселицы и расстрелы, полностью обоснованной и почти либеральной754. Революционеры и террористы в 1906-1909 гг. нападали на государство и его слуг, убив, согласно приводимым им данным, 5946 должностных лиц. За это же время к смерти было приговорено максимум 5086 человек755. Таким образом, главными убийцами были люди революции, чья кровожадность не знала предела, — в качестве примера приводится взрыв дачи Столыпина 12 августа 1906 г.

Фёдоров так подытоживает свои взгляды: «П. Столыпин смог в тот момент подавить смуту, принял на себя кровь и спас Россию. <...> Обвинять его в пристрастии к смертной казни, в излишней жестокости могут только недалекие и лицемерные люди»756.

А в другой части своего труда Фёдоров, называя премьера добрым и отзывчивым человеком, настоящим патриотом757, заявляет: «...Со Столыпиным борются те, кто не хочет возрождения России...»758

О революционном терроризме и об адекватности приводимых Фёдоровым цифр погибших с обеих сторон мы будем не раз писать в дальнейшем, но об одном скажем сразу: категорический тон автора и оскорбительные выпады в адрес всех несогласных с ним абсолютно недопустимы в претендующем на научность исследовании. Тем более что среди «лицемерных и недалеких людей», обвинявших Столыпина в жестокости и пристрастии к смертной казни, были такие моральные и интеллектуальные авторитеты, как Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко, В. А. Маклаков, Д. Н. Шипов и многие другие.

А. П. Бородин в монографии о Столыпине, пересказывая аргументы, которые тот приводил в оправдание жестких мер, доказывает, что не он, а император был инициатором такого учреждения, как военно-полевые суды, а сам премьер способствовал их ликвидации759. Впрочем, процитировав вышеприведенную нами фразу из работы Зырянова, исследователь добавляет: «Непонятно лишь, почему у автора „к сожалению"? Разве был иной способ подавления революции? Разве возможности П. А. Столыпина не ограничивались волею царя?»760 И в этом выразилась недвусмысленная позиция самого Бородина.

П. А. Пожигайло в своем труде с сочувствием повторяет слова премьера, оправдывающие насилие со стороны власти. По мнению историка, Столыпин глубоко переживал необходимость принятия исключительных мер и рассматривал их как временное средство761.

Исследователь утверждает: «Основополагающей идеей программы столыпинских реформ было полное и окончательное раскрепощение человека, который из традиционного „винтика должен был превратиться в подлинно творческую и созидательную личность...»762

Пожигайло полагает, что в воззрениях Столыпина сочетались консерватизм в области трансформации политических институтов и последовательный либерализм в экономике и социальнокультурной сфере763.

Г. П. Сидоровнин в своей книге подчеркивает религиозность и патриотизм премьера, декларируя: «...Вместе с христианским смирением, глубокой верой в Спасителя в нем жил стойкий воин, защитник Земли Русской, готовый ради нее взяться за меч, чтобы стоять до конца»764. Согласно Сидоровнину, репрессии и казни — адекватный ответ бомбометателям. Осуществляя их, Столыпин «защищал национальные традиции» и русскую православную церковь765.

Монография Д. Б. Струкова о премьере также написана с позиций православно-монархического фундаментализма. Столыпин, как и Николай II, превозносится до небес. Уже в предисловии автор заявляет: «Царя и его выдающегося премьера можно по праву назвать эталоном совести в русской политике. Причем сама нравственная красота и сила личности каждого из них формировалась и крепла на религиозных — христианских идеалах»766.

Эта мысль постоянно развивается в работе Струкова: «Восхождение Столыпина по карьерной лестнице было неразрывно связано с его подъемом по иной — духовной — лестнице совершенства»767. «Именно на этом совместном союзе с Богом строилось царем и Столыпиным здание великой России»768.

О преобразованиях Столыпина сказано: «Никто не был принесен в жертву реформам. Ни одна сфера человеческой деятельности не была угнетена или ограничена ради государственного интереса»769.

Репрессии и казни времен Столыпина полностью оправдываются исследователем: «Чрезвычайные законы против боевиков-террористов были ответной защитной реакцией государства на попытку его разрушения»770. А премьер, по мнению Струкова, смотрел на жесткие меры как на тяжелый крест и нравственно страдал, принимая решения о казнях771.

Возникает ощущение, что о революционерах Струков практически ничего не знает. Приводятся какие-то фантастически огромные цифры убитых ими людей — весьма сомнительного происхождения и достоверности772. О террористах говорится как о некоем едином сообществе. Среди них не различаются эсеры (из разных групп), максималисты, анархисты и т. д. Мотивы действий участников движения не рассматриваются, ключевые фигуры террора не анализируются. Объявляется, что террористы (какие?) стреляли по крестным ходам, взрывали бомбы в храмах во время молебна, пытались уничтожить иконы, оскверняли святыни. От их рук погибали беременные женщины, старики и дети773.

В общем, пользуясь преимущественно литературой монархического толка и документами премьера и императора, Струков создает крайне одностороннюю, далекую от действительности картину событий начала XX века. Самоуверенный дилетантизм и