Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

состоялось три расстрела — 29 июля, 4 и 11 сентября 1906 г. В общей сложности было расстреляно 28 человек811, т. е. в девять раз больше, чем офицеров, погибших от рук повстанцев в ходе выступления.

Восстание на крейсере «Память Азова» носило куда более кровавый характер, чем в Свеаборге. Начатое 19 июля, оно было подавлено на следующий же день самими членами экипажа, оставшимися верными правительству.

В начале выступления взбунтовавшиеся моряки убили восемь человек — шестерых офицеров (включая командира крейсера), врача и одного из матросов, помогавшего команде. Некоторые из погибших были настигнуты выстрелами уже на баркасе при попытке уплыть на берег. О гибели врача и одного мичмана потом сожалели сами повстанцы. Особенная жестокость была проявлена к одному подполковнику, которого сперва тяжело ранили из револьвера, а затем три матроса добили его рашпилем

и прикладом ружья. Еще пять офицеров и корабельный священник были ранены812.

В дальнейшем, однако, восставшие смягчились и с ранеными и пленными офицерами обращались гуманно813. В момент подавления мятежа завязалась перестрелка, в которой погибло по меньшей мере четыре человека (с обеих сторон)814.

4 августа 1906 г. в Ревеле Особая комиссия (по своему статусу соответствовала военно-полевому суду) приговорила 18 активных участников восстания к смертной казни через повешение. 5 августа командующий эскадрой капитан I ранга И. Ф. Бострём заменил виселицу расстрелом815. В тот же день на рассвете все осужденные были расстреляны на территории замка, где располагалась местная тюрьма816.

Мичман с «Памяти Азова» Н. Н. Крыжановский и в 1949 г. считал постановление суда справедливым. Он писал: «Все осужденные к смерти были люди, стрелявшие в офицеров или кондукторов (воинское звание в царском флоте, которое присваивалось унтер-офицерам, прослужившим установленный срок и сдавшим экзамен. — Г. К.), и являлись главарями и вдохновителями мятежа»817. Однако Крыжановский не совсем прав. Среди казненных было всего несколько человек, которым непосредственно инкриминировали убийства офицеров или других членов команды. Большинство обвинялись в том, что они:

1) были вооружены, 2) состояли в комитете по управлению кораблем, 3) привязывали груз к телам погибших офицеров, перед тем как бросить их в море, 4) стреляли из пушки по миноносцу (жертв при этом не было) и 5) участвовали в перестрелке в момент

усмирения бунта (тогда стреляли почти все, находившиеся на палубе, но это, конечно, самое серьезное из обвинений, не связанных с убийствами)818.

Приведем пару примеров.

Матрос П. И. Пенкевич был расстрелян за следующие действия: «а) будучи вооружен перед началом бунта, в сопровождении 2 человек отнял у часового, стоявшего у денежного сундука, ящик патронов, ходил на паровом катере с винтовкой в погоню за таранным баркасом, стрелял из 47-мм орудия по миноносцу „Летучий", б) состоял в комитете для управления кораблем, в) незадолго до бунта собирал с команды деньги на революционный комитет».

Другой матрос — А. Ф. Кудряшёв казнен за то, что: «а) состоял в комитете по управлению кораблем, б) стрелял по миноносцу „Летучий“ из 47-мм пушки, в) донес бунтовщикам о готовящемся подавлении мятежа»819.

Число казненных опять, как по свеаборгскому и кронштадтскому делам, оказалось больше, чем погибших от рук повстанцев.

★★★

Разговор о Столыпине невозможен без рассказа о смертных казнях, вынесенных по приговору военных судов.

Впервые идея судить революционеров военно-полевыми судами была выдвинута главным военным прокурором Павловым в декабре 1905 г. Но тогда она была отклонена правительством во главе с Витте820.

Летом 1906 г. к необходимости быстрой расправы над бунтовщиками пришел уже сам Николай II. 6 июля в одной из резолюций он написал: «...Мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления, — иначе они являются актами мести и холодной жестокости4.

В бумагах, написанных по этому поводу до 12 августа 1906 г. (т. е. до дня взрыва дачи премьера), правительственные чиновники

в лице министра юстиции И. Г. Щегловитова и даже самого Павлова хоть и с осторожностью, но всё же высказываются против рекомендаций царя821.

Через двое суток после кровавой драмы на Аптекарском острове Николай II вновь — и уже в более категоричной форме — возвращается к своей прежней точке зрения. Он пишет Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. <...> По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех»822.

Тогдашний товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко в своих мемуарах утверждает: конверт с запиской императора был доставлен премьеру прямо во время заседания правительства, а ее текст произвел огромное впечатление. Гурко полагает, что жесткость предложений царя «не совпадала с намерениями Столыпина, всё еще мечтавшего справиться с революцией мерами конституционными»823.

Мы, однако, думаем, что Гурко ошибается и письмо Николая II полностью отвечало настроениям премьера. Сам Столыпин в послании великому князю Николаю Николаевичу от 10 февраля 1908 г. свидетельствует, что военно-полевые суды введены по его почину824. А. В. Герасимов приводит рассказ Столыпина о его беседе с П. Н. Милюковым в конце июня 1906 г. Тогда лидер кадетов, по словам будущего премьера, так рассуждал о возможных действиях либерально-думского кабинета против крайних революционеров — т. е. тех, кто выйдет за рамки установленных законом свобод: «Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства»825.

Столыпину понравилась эта мысль, и он сказал Герасимову: «Гильотины не гильотины, а о чрезвычайных мерах подумать можно»826.

Военный министр А. Ф. Редигер, прекрасно знавший всю кухню исполнительной власти, именно премьера считал инициатором введения военно-полевых судов и апологетом многочисленных казней в ответ на революционный терроризм. Редигер прямо винил Столыпина в жестокости и мстительности827. О приводимых военным министром фактах, доказывающих правильность его суждения, нам еще предстоит поведать ниже.

Чиновник МВД С. С. Онгирский, неоднократно встречавшийся с премьером, вспоминал: «Революционеров, казалось, он люто ненавидел, и видел в них чуть ли не всё зло, и ко всем им