Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

военно-полевыми судами количество приговоренных к смерти равнялось числу казненных, ибо приговоры не могли быть смягчены и в течение суток приводились в исполнение. Поэтому вызывает крайнее удивление попытка историка О. А. Исхаковой совместить цифры Полянско-го-Вентина с официальными данными: якобы вынесено было 1102 смертных приговора, а казнено 683 человека854. Тут уж надо выбрать что-то одно — либо 1102, либо 683.

★★★

В связи с деятельностью военно-полевых судов и роли во всём этом Столыпина возникают по меньшей мере три законных вопроса:

1) Могли ли строевые офицеры, не имеющие никакого юридического образования, за 48 часов объективно разобраться в сути дела? Это тем более важно, что само распоряжение начальствующего лица о предании человека военно-полевому суду уже сковывало волю новоявленных судей, фактически предрешая признание подсудимого виновным и его смертную казнь.

2) Все ли казненные действительно были виновны в тех преступлениях, за которые их осудили на казнь? Не преувеличена ли тяжесть их деяния?

3) Как сам Столыпин относился к практике работы военно-полевых судов?

Ответ на первый вопрос очевиден — конечно, никакого объективного разбора дела в военно-полевых судах быть не могло. По сути, всё решалось уже самим фактом, что такой-то начальник решил такое-то лицо судить военно-полевым судом. Знаменитый адвокат и член кадетской партии В. А. Маклаков абсолютно резонно утверждал во II Думе 12 марта 1907 г.: «Где найдете вы подчиненных офицеров, которые решатся сказать генерал-губернатору: „Вы находите, что преступление так очевидно, что нет надобности в самом суде, а мы находим, что это неправда: преступления не было“. Для того чтобы так ответить, нужно иметь то гражданское мужество, которого требовать невозможно»855.

Другой известный адвокат и кадет Н. В. Тесленко в той же II Думе называл военно-полевую юстицию комедией, когда «уже обреченного на смертную казнь человека подвергают моральной пытке, ведя его якобы на суд и заставляя переживать эту ужасную процедуру». Впервые создана такая форма судебного процесса, на который правительству стыдно пустить не только адвоката, но и прокурора — т. е. лицо, состоящее на государственной службе856. По мнению Тесленко, это вообще не суд, а «расправа людей озлобленных, людей, потерявших голову, не знающих, что делать, потерявших равновесие, <...> кровавая месть, которую творили по всей Руси с августа месяца»857.

Сложно что-либо добавить от себя к оценкам этих блестящих юристов.

По второму вопросу. Согласно статистике, которую приводил в своей статье Фалеев еще в 1907 г. (а ничего более подробного с тех пор не появилось), на смертную казнь осуждались в основном за совершенные убийства и покушения на них, вооруженные сопротивления, разбои, грабежи, нападения на часовых и полицейских, хранение бомб858. Но понять, насколько адекватны были обвинения, например, не объявлялись ли грабежами простые кражи и не считались ли покушениями на убийство простая угроза убить или умысел без попытки исполнения, невозможно без тотального просмотра материалов судов и изучения всех сопутствующих документов.

Однако уже Фалеев сообщил факты, когда смертные приговоры никак не соответствовали правительственным циркулярам о военно-полевой юстиции.

28 сентября 1906 г. в Митаве (ныне — Елгава) — столице Курляндской губернии Прибалтийского края — троих крестьян приговорили к смертной казни за странное преступление: они явились в волостное правление, разбили окна, изорвали на мелкие клочки царский портрет, перевернули всё вверх дном и, не тронув никого из людей, спокойно ушли859.

Почти через месяц — 26 октября — в той же Митаве получили смертный приговор двое рабочих за руководство неким тайным сообществом860. Что из себя представляла эта организация, непонятно.

В Варшаве 2 ноября военно-полевой суд приговорил к расстрелу «троих агитаторов в пользу забастовки»861.

Случались и судебные ошибки, когда казненные люди впоследствии оказывались невиновными. Фалеев пишет о двух таких случаях.

этого Вернера заподозрили в соучастии, приговорили к смерти и казнили862.

19 декабря в Одессе по приговору военно-полевого суда за нападение на полицейских повесили пять человек. Позже выяснилось, что казненные не были виновны, не имели вообще оружия, а просто попались полиции под горячую руку. По данным Фалеева, мать двоих повешенных (они были братьями) «впала в буйное умопомешательство и несколько раз пыталась покончить с собой»863.

Никто не был наказан за эти ошибки — ни местные начальствующие лица, ни офицеры, заседавшие в военно-полевых судах.

Третий вопрос — как оценивал Столыпин деятельность военно-полевых судов.

Тут источники не вполне согласуются между собой. В феврале 1907 г. премьер давал интервью П. А. Дементьеву (псевдоним — Тверской), публицисту и предпринимателю, родившемуся в России, но давно жившему в Америке и приобретшему там немалую известность и авторитет. В разговоре с ним Столыпин в ответ на вопрос о военно-полевых судах заявил: «Что же касается исключительных методов, то это тяжелый крест, который мне приходится нести против воли»864.

Учитывая ту роль, которую играл Пётр Аркадьевич при создании военно-полевой юстиции, а также суждения премьера о чрезвычайных мерах, как уже приведенные выше (в том числе в главе о покушении на Дубасова), так и приводимые ниже, позволительно усомниться в искренности сказанного им журналисту из демократической страны. Очень возможно, что это говорилось специально для западного читателя.

Подлинное отношение премьера к военно-полевым судам и — шире — к репрессиям, насильственным мерам и смертной казни показывает его речь во II Думе 13 марта 1907 г. В ней Столыпин, защищая военно-полевую юстицию, в частности, сказал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. <...> Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. <...> Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца,

вы его убиваете. <...> Нет законодательства, которое не давало бы право правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны... Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества»865.

После этого премьер подбавил ложку меда в бочку дегтя, заявив: «...Такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они