Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

При этом в Мамаевой совсем не было нетерпимости и холодного фанатизма. Она вызывала общие симпатии, и трудно было не поддаться ее обаянию901.

По свидетельству Зубелевич, уже сама внешность Мамаевой располагала к ней: «По-детски розовеющие щеки с пушком, мягко доверчивое, открытое лицо с трогательно-невинным отливом какой-то вдумчивой грусти, такое глубоко правдивое, чистое, просветленное»902.

Во многом похожее описание Мамаевой дает не оставившая своего имени «бестужевка»: «У нее было удивительное выражение глаз: немного грустное и серьезное. Личико ее дышало необыкновенной трогательностью, и хотелось на нее без конца смотреть, ее беречь, любить и нежить. <...> Улыбка ясная, широкая, открытая»903.

Посвящая революционному делу почти весь день, Мамаева находила время и для заботы о больных и бедствующих товарищах904. Знавшая Мамаеву курсистка рассказывает о случае, когда обсуждался вопрос о помощи одному рабочему, испытывавшему материальную нужду. Никто из собравшихся не хотел заниматься благотворительностью, да еще за счет партийных денег. Лишь Мамаева сразу же отдала для нуждающегося три рубля905.

Сдержанность и серьезность не мешали ей почти всегда быть свежей, веселой и оживленной. Любила она музыку и иногда даже играла — правда, довольно средне — на рояле с одной подругой в четыре руки906.

В вопросах теории, по мнению окружающих и по собственному признанию, Мамаева не отличалась образованностью и на роль пропагандистки не претендовала907. Вообще чрезвычайно скромная и начисто лишенная самомнения и тщеславия, она считала себя посредственной «в смысле умственного развития»908. Впрочем, Зубелевич сообщает, что Мамаева самостоятельно, по капитальным трудам, пыталась изучать аграрный вопрос, испещряя тетрадь длинными рядами цифр. Но, конечно, к эсерам ее влекли не эти цифры, а общие принципы ПСР и более всего — жажда кипучей деятельности909.

В мае 1906 г. Мамаева ездила в Кронштадт и почти месяц прожила на одной квартире с Зубелевич, будучи ее помощницей в деле пропаганды910. Поражение Кронштадтского восстания и последующие расстрелы повстанцев были для нее настоящей драмой, тем более что некоторых погибших — прежде всего Константина Иванова — она знала лично911. Когда формировался отряд Тубелевича, он попросил военную организацию ПСР найти ему надежную помощницу, без которой сложно было обойтись в Кронштадте в деловом отношении. Зубелевич жалела юную Мамаеву и не стала ее рекомендовать, чтобы не подвергать риску.

Однако Тубелевич, слышавший о Мамаевой много хорошего, сам встретился с ней и был очарован ею. Скоро она сделалась его ближайшим сотрудником912.

После задержания Мамаева оказалась в «Крестах». Моральное состояние узницы сначала было крайне тяжелым — разгром дружины поразил и ошеломил ее своей неожиданностью. Затем Мамаева пришла в себя, стала общаться с сокамерницами. Но смертной казни она, конечно же, не ожидала913.

Узнав о случившемся, в Петербург 7 октября приехала ее мать, но свидания с дочерью ей не дали. Потом — в день суда и расстрела — мать находилась в Кронштадте, и опять ей не разрешили увидеть дочь914.

10 октября Мамаеву перевезли в Кронштадт915, а дальше был суд, который она бойкотировала, считая «унизительным принимать участие в подобной комедии»916. Итогом явился расстрельный приговор. В прощальном письме к товарищам Мамаева, в частности, говорила: «Не хочется уходить — слишком мало (я это чувствую) сделала я для жизни. <...> Прощайте! И если мне не пришлось, то вам желаю поскорее увидеть день победы, день освобождения народа от ига рабства <...> Теперь жду смерти. Я счастлива отдать свою жизнь за святое дело освобождения народа»917.

В другом послании — к приятельнице, не участвовавшей в революции, — она более лирична: «Милая Аня! До свиданья! Мы с тобой больше не увидимся: нас завтра расстреляют <...> Я умру со спокойной душой. Единственное облачко — это горе моих родителей. Передай привет товарищам, которых увидишь, скажи им, как я их люблю всех вместе и каждого (в отдельности) порознь. Желаю тебе оставаться такой же хорошей, какой ты была до сих пор. Целую тебя»918.

Казнь должна была совершиться ранним утром 15 октября на кронштадтском форте №6. Еще накануне вечером в тюрьму

явились священники, но девушки отказались их принять919. В половине пятого утра арестанток вывели из камеры и приказали переодеться в специальное платье. Обе смертницы просили дать им умереть в своих обыкновенных костюмах: «Не одевайте на нас белых саванов». Но им не разрешили920. Переодевание происходило прямо в присутствии стражи921. Затем их повели к месту расстрела, где уже находились Тубелевич и двое военных922.

Венедиктова была чрезвычайно возбужденной, держала себя вызывающе, пыталась обращаться к солдатам (это были драгуны). С распущенными волосами, с горящими глазами, вся сверкающая как электрическая искра — она производила сильное впечатление на расстрельную команду. Мамаева шла спокойно, тихо, неслышно, не выказывая никаких эмоций923. Однако ее выдержка поражала окружающих еще больше, чем горячность подруги. Офицер, видевший казнь и потом описывавший ее, скажет о Мамаевой: «Это герой»924.

Осужденных привязали к специальным столбам, а их лица закрыли специальными повязками-капюшонами. Раздался залп — то ли один925, то ли сразу несколько926. Когда дым рассеялся, перед глазами присутствующих предстала следующая картина: Венедиктова и трое мужчин склонились всем телом вниз, удерживаемые лишь веревкой. Они были мертвы. Но Мамаева, раненная только в ногу, продолжала стоять. У нее хватило сил сорвать с себя повязку и окинуть взором трупы своих товарищей927.

Откинув назад капюшон, она глядела прямо на драгун. Они были настолько потрясены, что не могли в нее выстрелить — рука не поднималась. Уже упоминавшийся офицер свидетельствовал, что, если бы у солдат была бы хоть какая-то возможность, они освободили бы ее928.

Прозвучал приказ стрелять. Драгуны, привыкшие всё же подчиняться командирам, дали новый залп. На сей раз Мамаева упала вниз на веревку. Ее короткая жизнь завершилась929.

Тела убитых были положены в