Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

болезненным смыслом. От этого письма, от реакции на него, зависело не только восстановление крыши. Зависела вера. Настина. Моя. Возможно, в каком-то страшном смысле – и вера того самого водителя – механика из Вологды.От автора

Замполит и Человек: Алексей выполняет свою работу («ездил, искал воду»), но его профессиональная роль («успокоить, направить, объяснить») сталкивается с глубоко личной, человеческой реакцией на страдания. Его настоящая, неслужебная деятельность начинается тогда, когда он начинает помогать семье. Это его способ остаться человеком в нечеловеческих условиях.

Бессилие изменить ход войны или быстро помочь своим подчиненным трансформируется в конкретный, маленький ритуал: помощь одной семье. Письмо Насти становится сакральным объектом. Его передача (сначала фотографирование, потом физическая передача через «высокие каналы») – это сложный ритуал, в котором Алексей пытается восстановить нарушенную связь между властью (в лице Президента) и народом (в лице страдающей семьи). Он становится «проводником», медиатором – и в этом находит смысл.

В Насте он, вероятно, видит ту невинность и веру, которую фронт отнял у него и его бойцов. Его забота о ее психологическом состоянии («переживали, что у ребенка может быть стресс») – это проекция собственной неутихающей травмы. Спасая ее веру (организуя письмо), он интуитивно пытается спасти и что-то в себе.

Алексей – не наивный человек. Он видит ужас вокруг. Его финальная фраза «мы верим нашему Президенту» звучит после череды страшных деталей. Это не слепая вера, а скорее сознательный, почти волевой выбор. Вера становится последним оплотом, психологической необходимостью, без которой картина мира окончательно рухнет в хаос.

Финал рассказа – это не разрешение, а замершая тревога. «Ждем реакцию» – ключевое состояние. Его психологическое благополучие теперь невольно поставлено в зависимость от ответа из Кремля на детское письмо. Это показывает глубину его личной вовлеченности и уязвимости, которые он тщательно скрывает под маской офицера-десантника.

Алексей «Артек» – это человек, который пытается склеить осколки мира (своей веры, своего долга, человечности) вокруг одного детского письма, сделав его символом возможного, но все еще призрачного исцеления нашего мира.

Кость в Клещеевке

Приказ для «Басая». Дорога в ад. Кость и Ленин. Пять домов в Клещеевке. Птички и «Рюсса, сдавайса!» Последний патрон. Мина. Раненый ангел. Выводы, написанные кровью.

Дмитрия, бойца спецназа «Ахмат» с позывным «Кость», я знал давно, примерно лет десять до специальной военной операции. Это смелый человек, с сильным мнением, который способен выполнить любую сложную задачу. Ранее он работал и служил в рядах МВД России. Работал и под моим подчинением, в должности – замначальника безопасности одного из подразделений. Как только началась СВО, он недолго раздумывал, а посчитал своим долгом заключить контракт со спецназом «Ахмат» и выдвинуться на Донбасс.

Я разыскал его в 2025 году, попросил его рассказать одну из своих боевых историй, чтобы далее написать о нем рассказ. Но Дмитрий опять убыл на фронт, на купянское направление. Я снова его разыскал, и Дмитрий наговорил мне одну из историй на диктофон, прямо из блиндажа на ЛБС.

Я слушал аудиоверсию его истории, а на заднем фоне гремели взрывы и выстрелы орудий. Получился настоящий фронтовой рассказ настоящего бойца, записанный в момент боя на фронте.

Недавно Дмитрий был награжден государственной наградой – медалью Жукова.

Рассказ бойца спецназа «Ахмат» с позывным «Кость»

Фронт – это не линии на картах и не сводки из штабов. Это пыль, вбитая в горло осколками, леденящий душу шепот вражеского дрона в небе и тяжелое дыхание товарищей в темноте. Я хочу рассказать историю. Не ради славы, а ради памяти. Памяти о тех, кто остался там в клещеевском пекле, и о тех, кто выжил, но навсегда оставил в тех развалинах часть своей души. Меня зовут Дмитрий, я из Москвы, мой позывной – Кость. Это история одного боя, одного дня из моей жизни, а именно: 11 сентября 2023 года.

Утро 11 сентября в поселке Опытное под Артемовском (Бахмутом) началось с привычного гула артиллерии где-то на горизонте. Воздух был плотным, пахшим пылью и гарью. Мы, группа спецназа «Ахмат», прибывшие сюда из Чечни после усиленной подготовки, пытались урвать несколько часов сна в подвале полуразрушенного дома. Но война не терпит расписания.

– Кость, командир зовет, – кто-то тронул меня за плечо.

Командир нашего подразделения, «Басай», с суровым лицом строил уже собравшихся бойцов.

– Из штаба поступил приказ, – его голос был хриплым и обрывистым. – Формируем группу из десяти человек. Переподчиняемся «Защитнику». Задача – Клещеевка.

Тихий мат пронесся по строю. Клещеевка… Мы знали, что это за место. Мясорубка. Всего сутки назад, десятого числа, туда зашла другая группа. Из десяти человек семеро – «двести», трое – «триста». Никто не вернулся целым.

Басай обвел нас взглядом: Добровольцы?

Вопрос был риторическим. Мы все были добровольцами в этой войне. Шаг вперед сделали все одновременно.

На разбитом «уазике» нас доставили в Светлодарск. КП располагался в цехах разрушенного завода. Стены были иссечены осколками, сквозь дыры в крыше лился тусклый свет. Командир «Защитника», мужчина с усталыми глазами, развернул карту.

– Задача: войти в Клещеевку, которую с трудом держит мотострелковый полк. Усилить и удержать пять домов. Два на центральной, три на соседней. Точные координаты получите на месте.

Мы молча взяли со склада патроны, гранаты, выстрелы к РПГ. Лишнего не брал никто – каждый лишний грамм мог стать непосильной ношей. Разбились на двойки. Моим напарником стал Захар, спокойный и надежный парень с Урала.

Первыми ушли Моряк и Метис. Их высадили за четыре километра до позиций. Они ушли в темноту, растворившись в лесополосе. Мы с Захаром и остальными попытались поспать пару часов, но сон был тревожным и прерывистым.

В четыре утра наш «уазик», пыхтя, довез нас до высохшего русла речки. В воздухе висел сладковатый запах гари. Две сгоревшие БМП стояли на мосту как надгробия. Мы пересекли русло и, пригнувшись, пошли вдоль лесополосы.

– Слушай воздух, – шепнул я Захару. – Ихние птички вьются.

Над нами, словно стервятники, с тихим жужжанием висели вражеские БПЛА. Мы замерли, затаив дыхание. Казалось, они видят сквозь листву.

Вышли к опушке. Лесополоса была выкошена артобстрелом – ни одного дерева выше полуметра. Далее – открытое поле, глубокий овраг и за ним – железная дорога, уходящая в никуда.

– Бегом! – скомандовал я.

Мы с Захаром рванули. Сердце колотилось, ноги подкашивались. И в этот момент над нами завис тот самый «разведчик». Пронзительный свист в небе.

– Сброс! – закричал Захар и нырнул в овраг.

Я пополз наверх, к краю оврага, и тут лямка моего рюкзака лопнула. Рюкзак, битком набитый патронами и сухпаем, полетел вниз. Инстинктивно я поймал его одной рукой. Секунда на принятие решения. Остаться – значит быть накрытым. Я рванул через открытое поле, ожидая каждый миг ожога осколка.

Пули щелкали по земле вокруг. Впереди – развалины старого дома. Я влетел в них через выбитый проем и