Эхо окопов - Олег Георгиевич Холщевников

– Нет, – честно ответил я. – Не уверен. Но должен.

Я не был профессиональным военным. Мне 38. Война пришла в каждый дом телеэкраном, новостными лентами, разговорами в маршрутках. Сначала казалось, это где-то там, далеко. Потом стал пропускать через себя истории знакомых, чьи родные ушли. Потом в голове засело, как заноза: «А что ты сделал? Чем помог?»

Подписание контракта было будничным, почти бюрократическим. Военком, сухой мужчина с усталыми глазами, кивнул:

– Возраст подходящий, здоровье в норме. Мотострелковый полк ждет. – Никакого пафоса. Просто работа, которую кому-то надо делать.

Прощание… это было хуже любого боя. Сын не плакал, а смотрел на меня огромными, серьезными глазами, будто старался запомнить каждую черту.

– Пап, ты победишь «плохих» врагов? – спросил он.

– Постараюсь, сынок. Ты слушайся маму, помогай.

– Я буду. И буду рисовать тебе солдат. Сильных, как ты.

Наташа молча прижалась ко мне, и я чувствовал, как дрожит ее плечо. Никаких слов не хватало. Только это объятие, запах ее духов и тихий стук сердца.

В части, на первом же построении, сержант, глядя на мои рыжие, торчащие во все стороны волосы, хмыкнул:

– Ну, «Гусь», вставай в строй. – Теперь твой позывной «Гусь».

Я потом понял: здесь все Гуси, Волки, Тихие, Бороды. Имена стираются, остаются суть позывного и функция. Моя задача – эвакуация. Старший группы отделения эвакуации. Не штурмовик, не снайпер. Тот, кто приходит после боя, под свист пролетающих пуль, чтобы забрать того, кто не может уйти сам.

Учебный полигон на Донбассе. Земля, пропитанная запахом пороха, гари и влажной глины. Непрерывный грохот. Нас учили не метко стрелять в первую очередь, а ползать быстро и тихо, накладывать жгуты под симуляцией обстрела, тащить «раненого» – здоровенного мужика в разгрузке – через воронки и колючку.

Мой напарник, с позывным «Тихий», оказался парнем с философским взглядом на жизнь и вечной сигаретой в углу рта. Он был действительно тихим, говорил мало, но каждое его слово было взвешенным.

– Гусь, ты зачем сюда пришел? – спросил он как-то вечером, чистя автомат.

– Чтоб не стыдно было перед сыном жить, – ответил я, удивившись собственной откровенности.

– Правильно, – кивнул Тихий. – Я – перед братом. Он под Авдеевкой остался. Теперь я за него и за себя.

Линия фронта под Сватово встретила нас серым, низким небом и далекими разрывами, похожими на грозу где-то за горизонтом. Но это была не гроза. Наша задача была четкой: «зеленка», лесополка, откуда наши не смогли вынести двоих раненых. Первый выезд. Гул моторов «таблетки» (бронированного санитарного УАЗа), сжимающий внутренности. Тишина в эфире, прерываемая сухими командами: «Левее рощи… Осторожно, минометный налет был час назад…»

Мы нашли их в разрушенном окопе. Один, молоденький, с перебинтованной ногой, бредил, звал маму. Второй, старше, молча кусал губы, чтобы не закричать, когда мы перекладывали его на носилки. Его глаза, полные боли и животного страха, встретились с моими. В них был немой вопрос: «Успеем?»

Мы ползли обратно, прижимаясь к земле, чувствуя ее холодную, живительную твердость. Над нами с противным жужжанием кружила «птичка» – вражеский дрон-разведчик. Казалось, он смотрит прямо в душу. Потом послышался свист…

– Ложись!

Земля вздыбилась в десятке метров, осыпая нас грязью и осколками. Грохот оглушил. Мы замерли, вжавшись в грунт. Дрон, удовлетворившись, улетел. Мы потащили дальше. Доставили. Тогда я впервые почувствовал не страх, а странное, горькое облегчение. Справились.

Так прошел месяц. Раненых – «трехсотых» – мы вывезли больше двух десятков. А потом пришел приказ на «двухсотых». Погибших. Это другая работа. Тяжелая не физически, а чем-то внутри. Тишина, которой не должно быть. Вес бездыханного тела, который кажется втрое больше. Личные вещи: фотографии в пластиковых файликах, письма, иконки. Мы молча складывали их в мешки. Тихий курил одну сигарету за другой.

Тот день был серым и мокрым. Мелкий, назойливый дождь. Мы с Тихим и еще двумя ребятами пошли в «серую зону» – ничейную полосу у заброшенной фермы. По данным, там лежали двое наших, невынесенных с прошлого боя. Тишина была зловещей. Даже птицы не пели. Мы двигались от воронки к воронке, от развалины к развалине. Нашли первого. Старались работать быстро, четко, без лишних слов. И вот, когда мы уже шли ко второму, наступившая тишина взорвалась. Не было ни свиста, ни предупреждающего жужжания. Только резкий, сухой хлопок с воздуха, и мир превратился в ад.

Огненная волна ударила меня в спину, подбросила, как щепку, и швырнула на землю. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной. Я пытался вдохнуть, но в легкие будто насыпали раскаленного песка. Все тело горело. Я открыл глаза и увидел небо – грязно-серое, безучастное. Потом склонилось лицо Тихого, испачканное сажей и кровью. Он что-то кричал, но я не слышал. Видел только, как шевелятся его губы: «Федор! Держись!»

Боль накатила волной, тупая, всесокрушающая. Осколки. Где-то в ноге, в боку. Я попытался пошевелиться – не получилось. Тихий, хромая (его тоже зацепило), полз ко мне, таща аптечку. Его лицо было перекошено не от своей боли, а от ярости и беспомощности.

– БПЛА… Фугасник… – прорычал он уже внятно, когда слух начал возвращаться. – Лежи, не двигайся!

Он кое-как перетянул мне ногу жгутом, засыпал раны на боку гемостатиком. Руки у него дрожали. Потом перевязал себя – у него была рваная рана на бедре.

– Нам… надо выбираться. – Свои в семи километрах, – сказал он, глотая воздух. – Здесь нас скоро добьют или возьмут и потянут в «загранку».

Семь километров. По раскисшей от дождя земле. Под постоянным вниманием дронов-разведчиков и возможным артналетом. Каждый шаг был пыткой. Каждый метр давался ценой нечеловеческих усилий. Мы ползли, шли, опираясь друг на друга, падали, поднимались снова. В голове не было высоких мыслей. Была только одна, животная, прошитая болью: «Дойти. Не уснуть. Не остановиться. Для Наташи. Для сынишки».

Иногда над нами зависал дрон. Мы замирали, припадая к земле, стараясь слиться с грязью. Один раз начался артобстрел. Мы скатились в глубокую воронку от «Точки У», прижались ко дну, вонючему от старой воды и ржавчины. Земля содрогалась, сверху сыпалась грязь. Тихий, стиснув зубы, бормотал: «Мимо, мимо, мать вашу…»

Шли часами. Или вечностью. Время потеряло смысл. Смысл был только в следующем шаге. Потом еще в одном.

Когда на горизонте показались знакомые силуэты наших позиций, у меня не было сил на радость. Часовой окликнул нас, ребята выскочили, подхватили на руки… Дальше – провал.

Госпиталь. Белый потолок, запах лекарств, приглушенные стоны. Операции, перевязки, антибиотики. Тело медленно заживало. А душа… Душа была как выжженное поле. По ночам снился тот хлопок, тишина после взрыва, лицо Тихого в дыму. Я просыпался в холодном поту.

И вот, когда казалось, что тишина внутри станет вечной, ко мне пришло чудо. В блиндаж-полуземлянку, куда меня перевели на долечивание,